Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 67 – Юлий Люцифер

— Ты спала? — спросила я шепотом.

— Лежала с закрытыми глазами. Для таких времен почти роскошь.

Она поставила одну кружку возле меня, вторую возле лавки у двери. Эррен открыл глаза до того, как она успела отойти.

— Пей, дракон. Вид у тебя такой, будто тебя уже закопали, но забыли присыпать.

Он сел, взял кружку обеими руками.

— Благодарю.

— Не привыкай. Я добрая только до завтрака.

Тивен под прилавком шевельнулся.

Мы все замолчали.

Мальчик открыл глаза не сразу. Сначала ресницы дрогнули, потом он сжал хлеб, потом попытался понять, где находится. В эти первые мгновения после сна лицо у него всегда становилось пустым. Не детским. Человек возвращался в мир и сначала проверял, не ошибся ли.

— Лавка, — сказала я тихо. — Утро. Дверь закрыта. Рута ругается. Эррен у двери. Остан во дворе.

Тивен моргнул.

— Не ушел?

Он смотрел на Эррена.

Тот поставил кружку на пол.

— Нет.

Тивен подумал.

— Почему?

Вопрос был простой. И страшный.

Эррен ответил не сразу. Правильно сделал. Первые слова после сна дети запоминают крепче дневных.

— Потому что сказал, что останусь.

Тивен изучал его, потом перевел взгляд на меня.

— Правда?

— Правда.

Он снова спрятал подбородок в одеяло.

Не улыбнулся.

Но пальцы, державшие хлеб, чуть разжались.

Утро началось с перевязки.

Тивен позволил вынуть его из-под прилавка только после того, как сам сел и убедился, что дверь закрыта, перчатки Эррена лежат на полке у порога, а чешую никто не пытается отнять. На стол он забрался сам. Ноги дрожали, но он отказался от моей руки и только в последний момент уперся ладонью в край прилавка.

— Я могу, — сказал он.

— Вижу.

Он покосился на меня, проверяя, не смеюсь ли.

Я не смеялась.

Повязка на шее снялась тяжело. Ткань прилипла к краю раны, пришлось размочить ее теплой водой с солью. Тивен стиснул зубы и дышал через нос. На середине дернулся, но “стоп” не сказал.

— Можешь остановить, — напомнила я.

— Быстрее, если не остановить.

— Иногда да. Иногда нет.

Он подумал.

— Сейчас да?

— Сейчас да.

— Тогда делай.

Эррен у двери опустил глаза.

Я заметила, что он сжал кружку слишком крепко, но вмешиваться не стал. Даже не задал вопроса. Вчерашний разговор в задней комнате не сделал его другим человеком. Люди не меняются за ночь. Но некоторые начинают следить за руками раньше, чем ими что-нибудь ломают.

Шея выглядела лучше. Воспаление осталось, но края стали суше. Под кожей еще темнел след металла, и он не уйдет быстро. Возможно, никогда полностью. Метка на груди отзывалась ровнее, хотя нижний луч по-прежнему проваливался внутрь, будто там была вырезана часть огня.

Я обработала рану, сменила повязку, дала Тивену три ложки жидкой каши и две капли горького настоя.

На третью ложку он посмотрел на меня с подозрением.

— Это не каша.

— Каша.

— Там лекарство.

— Да.

— Тогда это лекарство в каше.

— Сильное заявление для человека, который вчера жалел молоко.

Рута у печи фыркнула.

Тивен нахмурился, но кашу проглотил.

Эррен смотрел так, будто это была не ложка каши, а победа в большой войне. Я не сказала ему, что так смотреть не надо. Тивен не видел. Пусть у мужчины будет хоть что-то, за что он не получит сразу удар по рукам.

Остан вошел, когда я убирала миску.

Сапоги у него были в серой глине. Не в обычной грязи Медного Брода — та была темнее, жирнее. Эта глина лежала на подошвах сухими светлыми комьями, будто он шел не по городской дороге, а по старому руслу.