Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 64 – Юлий Люцифер

Тогда я ненавидела Харвика.

Но Эррен был в комнате. И Эррен молчал.

— Когда он исчез, — сказал он, — Харвик дал мне простую правду. Ребенок погиб не потому, что я позволил давить на него. Не потому, что родовой дом был опасен для собственного наследника. Не потому, что я не заметил гниль рядом. А потому, что женщина, которой я доверил детскую, оказалась предательницей.

Я положила кружку на стол.

— Удобно.

— Да.

Он сказал это сразу.

Без защиты.

— Это было удобно. Чудовищно, но удобно. Моя боль получила лицо. Моя вина получила выход. Я мог ненавидеть тебя вместо того, чтобы смотреть на себя, на Харвика, на совет, на род, на стены, которые считал безопасными.

Я молчала.

Он посмотрел на свои мокрые руки.

— В ту ночь я не хотел правды. Я хотел виновного.

Слова были правильные.

Слишком поздние.

Но правильные.

И именно поэтому они причиняли боль иначе, чем оправдания.

Я отвернулась к полке, взяла сухую ткань и начала вытирать стол, хотя там уже было чисто.

— У северных ворот ты спросил, почему я не плачу, — сказала я.

Он поднял голову.

— Помню.

— Я не плакала, потому что думала: если начну, ты решишь, что это вина. Если буду кричать, Харвик скажет — истерика. Если упаду на колени, совет назовет признанием. Мне оставалось только стоять прямо. Даже это вы потом использовали бы против меня, если бы понадобилось.

Он закрыл глаза.

— Найра.

— Не надо.

— Я должен...

— Нет. Не начинай с “должен”. Не сейчас.

Он замолчал.

За стеной тихо кашлянул Тивен. Мы оба повернулись к двери, но Рута сразу сказала из лавки:

— Спит. Просто ворчит носом.

Я выдохнула.

Эррен оперся ладонями о край стола и опустил голову.

— Я искал его.

— Знаю. Ты уже сказал.

— Нет. Я хочу, чтобы ты знала как.

— Зачем?

Он посмотрел на меня.

— Потому что это тоже часть моей вины.

Я сложила мокрую ткань.

— Говори.

— Первые месяцы я перевернул северные дороги. Все заставы, переправы, погребальные костры, рынки, куда могли продать ребенка с драконьей кровью. Нашел троих детей с похожим огнем. Ни один не был Тивеном. Потом Харвик приносил отчеты: следы ведут к южным болотам, потом к мертвым культистам, потом к людям, которые уже не могли ответить. Каждый след был почти правдой. Почти.

— Он кормил тебя ложью дозированно.

— Да. И каждый раз я верил, потому что хотел верить, что поиск идет. Что я делаю все.

Я посмотрела на него.

— А меня?

Он замер.

— Ты искал меня?

Молчание ответило раньше него.

Но я все равно ждала.

— Нет, — сказал он наконец.

Одно слово.

Лучше, чем ложь.

Хуже, чем нож.

— Почему?

Он провел рукой по лицу. На пальцах осталась вода.

— Потому что если бы нашел, пришлось бы снова услышать то, что ты говорила в детской. А я еще не был готов узнать, что ты могла быть права.

Я кивнула.

Не потому, что приняла. Потому что поняла.

— Вот это и есть твоя вина, Эррен.

Он смотрел на меня.

— Не в том, что тебя обманули. Обмануть можно любого. Не в том, что ты обезумел от боли. Боль ломает даже сильных. Твоя вина в том, что ты не спросил. Тогда — не спросил. Потом — не искал ответ у меня. Пять лет ты искал сына везде, кроме той правды, которую я пыталась сказать тебе в первые минуты.

Его лицо будто стало старше.

— Да.

— И сейчас, если ты снова начнешь решать за Тивена, за меня, за всех, кто стоит ниже твоего герба, ты сделаешь то же самое. Только аккуратнее. С охраной, с заботой, с правильными словами. Но то же самое.