Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 51 – Юлий Люцифер

— Еще два, — сказала я.

— Найра, — голос Эррена был хриплым.

— Молчи.

Он замолчал.

Второй прокол дался хуже. Мальчик ударил пяткой по столу, попытался свернуться, но я не дала ему зажать грудь. Не удержала силой, просто подставила ладонь, чтобы он почувствовал границу.

— Не внутрь, — сказала я. — Не прячь жар внутрь. Наружу.

Третий прокол открыл тонкую линию пара.

Рута сжала полотенце у рта.

Остан отвернулся к двери. Не от слабости. От злости, которой некуда было деться.

Я взяла смесь из янтарной смолы, купены и моей крови. Нанесла по краю метки, не заходя на центр. Печать должна была не закрыть огонь, а дать ему форму. Тивен рвано вдохнул, и метка вспыхнула.

Жаровня на столе ответила.

Пламя вытянулось высоким тонким языком и стало янтарным по краям.

Эррен у двери дернулся, но не встал.

— Хорошо, — сказала я, хотя хорошего было мало. — Слышишь, Тивен? Огонь нашел выход. Теперь держим.

Он не слышал.

Или слышал где-то очень далеко.

Я работала до потери счета времени.

Вода в чашах менялась быстро: нагревалась от его кожи, темнела от травяного настоя, пахла железом, смолой и детским потом. Рута носила ее молча, только иногда резко вытирала лицо рукавом. Остан дважды выходил во двор и возвращался с новыми поленьями, будто дрова могли победить страх. Эррен сидел у двери, и каждый раз, когда Тивен стонал, его пальцы впивались в собственные колени.

Один раз мальчик начал звать.

Не меня.

Не Эррена.

— Не надо. Не надо. Я тихо. Я тихо.

Слова шли из него тонко, почти без голоса.

Рута зажала рот рукой.

Я наклонилась к нему.

— Здесь не надо быть тихим.

— Я тихо.

— Нет. Здесь можно кричать.

Его глаза открылись. Мутные, янтарные, не видящие комнату.

— Нельзя.

— Можно.

— Серые услышат.

— Пусть слышат.

— Больно.

— Знаю.

— Плохой.

Вот это слово ударило сильнее всего.

Не “мне больно”. Не “помоги”.

Плохой.

Ребенок, которому боль объяснили его собственной виной.

Я положила пальцы рядом с его ладонью. Не на руку. На стол.

— Ты не плохой.

Он мотнул головой.

— Огонь плохой.

— Огонь раненый.

— Жжет.

— Потому что его резали.

— Я не слушался.

— Потому что ты ребенок.

— Серые сказали...

— Серые лгали.

Он заплакал.

Не сразу. Сначала лицо просто смялось, потом из глаз потекли слезы, а голос все еще не выходил. Я видела это уже много раз: дети после долгого страха не умеют плакать сразу. Тело помнит запрет.

— Серые лгали, — повторила я. — И чистые руки лгали. И те, кто говорил, что ты должен быть тихим, тоже лгали.

Эррен у двери поднял голову.

Я не смотрела на него, но знала, что эти слова были не только для Тивена.

Вторая волна жара пришла ближе к полуночи.

Первая была болью метки. Вторая — памятью тела.

Тивен вдруг начал задыхаться. Не от воспаления и не от дыма. От ощущения ошейника, которого уже не было. Он царапал шею, рвал повязку, пытался сорвать невидимый замок. На свежей ране снова выступила кровь.

— Держать нельзя, — быстро сказала я, хотя все уже и так знали.

Эррен поднялся.

— Что делать?

— Говорить. Не ему — с ним. Издалека.

— Что?

— Что видишь. Простое.

Он не понял.

— Эррен, он не здесь. Верни его через вещи, которые можно проверить.

Тот сделал шаг ближе, остановился у дозволенной черты.

— Тивен.

Мальчик не слышал.

— Ты в лавке, — сказал Эррен. Голос сначала был жесткий, потом он сам услышал это и сбавил. — Доски под тобой старые. Окно закрыто. На столе вода. Рута у печи. Найра рядом. Я у двери.