Книга Изгнанная драконом. Лавка для его потерянного сына, страница 48 – Юлий Люцифер

Тивен снова покачал головой.

— Не ушла.

Я не стала спорить с тем, что страх знает лучше ушей.

— Что ты вспомнил?

Он смотрел мимо меня, в темный угол лавки.

— Она не говорила.

— В приюте?

Он кивнул.

— Не говорила. Только руки. Камень. Запах.

— Какой запах?

Он поморщился.

— Цветы. Холодные.

Белые цветы и мыло.

Я закрыла глаза на одно мгновение.

Когда открыла, Эррен стоял у двери. Он вошел тихо, без оружия, без плаща, с лицом человека, который только что увидел трещину в еще одной стене своего дома.

— Это может быть ошибкой, — сказал он.

Я посмотрела на него снизу вверх.

— Может.

— Он видел руки. Не лицо.

— Да.

— Запах мог быть у другой женщины.

— Мог.

— Перчатки носят многие.

— Многие.

Он сжал пальцы.

— Тогда почему ты смотришь на меня так, будто уже знаешь?

Я поднялась.

— Потому что пять лет назад ты тоже начал с “может”.

Он замолчал.

Тивен под прилавком вдруг сказал совсем тихо:

— Она открывала дверь.

Мы оба повернулись к нему.

— Какую дверь? — спросила я.

Он зажмурился.

Губы побелели.

— Где белый камень. Серые не входили, пока она... — Он сбился, задышал часто. — Пока чистые руки не открывали.

Эррен сделал шаг и тут же остановился сам.

Я медленно опустилась рядом с мальчиком.

— Все. Дальше не надо.

— Она открывала, — повторил он. — А потом было холодно.

Эррен стоял у двери, и в его глазах впервые за все время не было ни ярости, ни власти.

Только понимание.

У приюта, где держали его сына, была дверь, которую открывали чистые руки.

И эти руки сегодня приходили к моей лавке в белых перчатках.

Глава 8. Чужие руки

После отъезда Вирны в лавке долго никто не говорил.

Карета давно поднялась к верхней улице, колеса стихли за поворотом, люди Драугара снова разошлись по своим местам, а запах холодных цветов все еще держался у порога. Он был слабым, почти стертым дождем и мокрой дорогой, но Тивен чувствовал его лучше нас.

Ребенок не вышел из-под прилавка.

Он лежал там на боку, укрытый одеялом до подбородка, и смотрел на дверь. Не мигая. Не спрашивая. Просто ждал, когда она снова откроется.

Я сидела рядом на полу и держала в руках чашку с теплой водой. Пить он больше не мог. При виде чашки его мутило, хотя губы пересохли, а жар под кожей снова шел волнами.

Это было плохо.

После снятия серого железа я ожидала всплеск боли. Металл годами держал родовой огонь за горло, и когда с шеи убрали хотя бы часть ошейника, сила должна была дернуться. Но у Тивена дергался не только огонь. Дергалась память.

Воспоминания всплывали в нем, как мусор из темной воды после шторма: белый камень, холод, чистые руки, дверь, которую открывали не серые. Он не понимал их до конца. От этого боялся сильнее.

Эррен стоял у окна, не касаясь ставни.

Я велела ему отойти от двери после ухода Вирны. Он отошел. Не спорил, не требовал, не спрашивал, почему ему нельзя снова выйти и догнать ее карету. Только стоял у окна, как человек, которому впервые в жизни запретили броситься за врагом, потому что враг может оказаться не там, где легче ударить.

У двери по-прежнему лежали его перчатки.

Темные, мокрые, обычные.

Я не давала ему их надеть. Не из мелочной жестокости. Тивен каждые несколько минут переводил взгляд на его руки и проверял, открыты ли ладони. Голые руки для мальчика пока значили меньше угрозы, чем закрытые.