Книга Викино лето, страница 33 – Леон Монтан

Вся ее внутренняя борьба мгновенно утихла, уступая место волне чистого, неприкрытого ощущения. Стыд и смущение смешались с новым, мощным чувством – чувством желанности, чувством, что ее тело, ее красота, были замечены, оценены, и это было одновременно пугающе и невероятно притягательно. Она закрыла глаза еще крепче, позволяя себе раствориться в этом жаре, в этих прикосновениях, в его словах.

Рука деда Матвея, грубоватая, но удивительно нежная в своих движениях, продолжала блуждать по ее бедру, затем поднялась выше, к изгибу талии. Он ласкал ее кожу, его пальцы слегка надавливали, словно исследуя каждый сантиметр ее молодого тела. Жар в парилке казался теперь ничтожным по сравнению с внутренним огнем, что разгорался в Вике. Ее дыхание стало прерывистым, а из груди вырвался тихий, невольный стон, едва слышный в этом плотном воздухе.

Его пальцы, словно ведомые невидимой силой, медленно скользнули еще ниже, к самому лону Вики. Она почувствовала, как один из них, теплый и влажный, осторожно коснулся ее чувствительной плоти, а затем, с легким, почти не слышным давлением, проник внутрь.

Вика резко выдохнула, из ее груди вырвался сдавленный стон, который она не смогла удержать. Тело ее, словно пораженное электрическим разрядом, мгновенно напряглось, а затем начало извиваться на полке, пытаясь то отстраниться, то, наоборот, прижаться к источнику этих невыносимых, но таких сладостных ощущений.

Глаза ее оставались закрытыми, но под веками плясали яркие искры. Жар внизу живота усилился, переходя в приятное, нарастающее жжение. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые звуки, похожие на стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием. Пальцы деда Матвея двигались внутри нее, медленно, ритмично, исследуя, пробуждая, разжигая пламя, которое уже не могло быть погашено. Она чувствовала, как влага собирается между ее бедер, как ее лоно сжимается вокруг его пальца, повинуясь древнему инстинкту.

Потерявшую форму простыню Вика больше не замечала. Она лежала на раскаленных досках полка, и весь мир сузился до горячего пара, запаха березы и влажного, липкого прикосновения его пальцев. Дыхание деда Матвея, тяжелое, учащенное, опаляло ее ухо, смешиваясь с ее собственными, сдавленными стонами. Каждый мускул ее тела напрягся, а затем расслабился, словно она была струной, на которой играл умелый музыкант.

Его рука, та, что совсем недавно держала тяпку и собирала грибы, теперь ласкала ее с удивительной нежностью и знанием. Пальцы, грубые и узловатые, были сейчас невероятно мягкими, они медленно скользили по ее внутренней стороне бедра, поднимаясь все выше, к самому источнику ее нарастающего волнения. Вика чувствовала, как ее лоно, распаренное и чувствительное, отзывается на каждое прикосновение. Внутри все сжималось и расширялось в такт этим ласкам, а из горла вырывались прерывистые, полузадушенные звуки, которые она не могла контролировать.

Глаза ее оставались крепко закрытыми, но под веками плясали яркие, огненные искры. Жар внизу живота усилился, переходя в нарастающее жжение, в густую, пульсирующую волну, что разливалась по всему ее существу. Каждый нерв, каждая клеточка ее существа отзывались на это вторжение, на эту ласку, которую она не могла ни принять, ни полностью отвергнуть. Из ее горла вырывались короткие, прерывистые стоны, смешанные с тяжелым, отрывистым дыханием, которые звучали почти как мольба.