Книга Викино лето, страница 30 – Леон Монтан

Вика колебалась лишь мгновение. Мышцы действительно ныли, а в голове стучала легкая усталость. Предложение было заманчивым, особенно после долгого, душного утра. И взгляд деда Матвея, хоть и ощущался тяжелым, не содержал прямого призыва, лишь заботу… или что-то, что можно было истолковать как заботу.

— Спасибо, дед Матвей, — сказала она, стараясь звучать естественно. — Я бы с удовольствием.

Она отдала ему тяпку и, чувствуя, как его взгляд провожает ее до самого дома, медленно пошла по тропинке. В груди билось учащенно, а предвкушение жаркого пара смешивалось с чем-то иным, необъяснимым, словно баня, истопленная дедом Матвеем, была не просто местом для омовения, а вратами в нечто новое и пока еще неизведанное.

Банька деда Матвея оказалась небольшой, но уютной, пропахшей деревом, паром и каким-то особенным, чуть горьковатым запахом нагретых камней. Вика прошла в парилку, где клубы густого, обволакивающего пара уже стояли плотной стеной. Жар был сильным, проникающим в каждую клеточку тела, заставляя кожу мгновенно покрываться испариной. Она осторожно поднялась на верхний полок, деревянный, еще влажный от пара, и легла на спину, закрыв глаза.

Жар обнимал ее, проникал в мышцы, снимая напряжение после утренней работы. Все мысли о боли и усталости улетучились, растворяясь в горячем воздухе. Оставалось только тело, чувствительное и живое. Она глубоко вдохнула влажный, горячий воздух, и легкие наполнились ароматом березы и мятного отвара, что, казалось, витал в воздухе. Это ощущение абсолютного расслабления, эта горячая нега, начала медленно пробуждать что-то глубоко внутри. Воспоминания о вчерашнем вечере, о фантомных прикосновениях, которые она пыталась отогнать, теперь вернулись с новой силой.

Рука Вики сама собой, словно по наитию, опустилась на живот, затем скользнула ниже, туда, где тепло и влажно, где каждый нервный корешок отзывался на малейшее прикосновение. Она ласково коснулась себя, чувствуя, как нежная кожа реагирует на легкое поглаживание. Сердце забилось чаще, дыхание стало поверхностным. Вся она превратилась в чистое ощущение, в сгусток желания, что медленно разгоралось изнутри, подобно угольку в печи. Глаза были закрыты, но перед внутренним взором мелькали образы, настолько яркие, настолько откровенные, что она невольно задохнулась. Каждое движение пальцев, легкое, почти невесомое, вызывало волну мурашек по телу, заставляя ее выгибаться на полке, словно в безмолвном танце.

Внезапно, сквозь гул пара и стук собственного сердца, Вика услышала скрип двери в предбанник. Потом раздался хриплый голос деда Матвея, казавшийся необычно близким:

— Викуша, ты там? Я веничек принес, березовый, самый душистый! Сейчас попарю тебя как следует, всю усталость выбью! Только ты… ты там простынку на себя накинь, а то я сейчас зайду.

Вика резко замерла. Рука отдернулась, словно обжегшись. Вся кровь прилила к лицу, и она почувствовала себя застигнутой врасплох, абсолютно обнаженной не только физически, но и внутренне. Сердце бешено колотилось в груди. Простыня… Она судорожно нашарила на полке лежавшую рядом льняную простыню и быстро, неловко обернулась ею, пытаясь прикрыть себя от неминуемого вторжения.

Дверь в парилку медленно отворилась, выпуская клуб пара и впуская деда Матвея. Он вошел, держа в руках пышный, пахнущий лесом веник, а его глаза, чуть прищуренные в полумраке, казались особенно проницательными. Он не смотрел прямо на нее, но Вика чувствовала его взгляд, скользящий по ее укутанной фигуре.