Книга Чернобыль, любовь моя, страница 19 – Надежда Петренко

— Извини, старуха, ничем не могу помочь. Я, когда мы разговаривали, думал, что у меня есть еще ставки, а потом заглянул в штатное расписание, а там – всего одно место уборщицы! Понимаешь? Так что это все, что я могу тебе предложить.

Вот это номер! Что же мне теперь делать?! Ведь я уже уволилась из редакции!..

Но даже если пути назад у меня нет, я не могу согласиться на такое издевательство! Ладно бы он только собирался уменьшить вдвое обещанный мне оклад – это еще можно стерпеть, в конце концов, я не за деньгами сюда ехала; но – уборщица?! Это слово меня добило. Битва с самолюбием, которая происходила во мне всю прошедшую неделю, практически не увенчалась успехом – а ведь требовалось примирить его со словом «горничная»: оно, уговаривала я себя, может, по крайней мере этимологически, вызвать ассоциацию с милой барышней из давних времен, в кружевном переднике… А теперь – нате вам! – уборщица, это исчадье советской действительности, эта гегемонша в халате неопределенного цвета и с грязной тряпкой в руках… Нет, слово «уборщица» в трудовой – это выше моих сил, это невозможно…

— Нет, уборщицей – это невозможно. Я не согласна.

— Да какая тебе разница! Я ведь все равно не собираюсь заставлять тебя полы мыть. А такая запись в трудовой – это, я тебе скажу, даже почетно. Первая запись у тебя – «корреспондент», а после – «уборщица», звучит, а? – Валенко громко захохотал. Потом, видя, что мне вовсе не смешно, перешел на доверительный тон: – А у меня, я тебе скажу, знаешь, какая запись в трудовой есть? «Ночная няня»! В детском саду работал. И ничего, не стыжусь, наоборот, всем показываю: смотрите, вот, я тоже вышел из пролетариата! Здорово помогает для партийного роста!

Но его партийная карьера меня мало интересовала. Я могла только повторить, что на уборщицу не соглашусь. На лице Валенко появилось неприятное, злобное выражение.

— Ну что ж… Очень жаль. В таком случае у меня нет для тебя места.

— Хорошо, я вернусь домой, в Москву.

Увидев, что я не шучу, что я действительно собираюсь уходить, Валенко вдруг как-то натянуто хихикнул и махнул рукой:

— А, ладно! Твоя взяла. Пиши заявление на «горничную».

* * *

Теперь мне предстоит пройти беседу в отделе кадров, одолеть медкомиссию, сдать экзамен по технике радиационной безопасности и оформить еще массу мелких бумажек. Это надо сделать за сегодня и завтра: во-первых, в любом случае не стоит продлевать до бесконечности пребывание в Зоне, а во-вторых, тогда с послезавтрашнего дня Валенко начнет отмечать мою вахту, и она совпадет с Володиной, так что мы сможем вместе уехать на межвахтовый отдых.

Со своим заявлением и размашистой резолюцией шефа на нем я побежала в отдел кадров через весь город. Зашла в большую комнату, середина ее была пустая, а вдоль стен стояли обшарпанные столы, и за ними, лицом к центру, сидели инспектора, так что вошедший попадал под перекрестный огонь взглядов.

Когда я заполнила первую, самую мерзкую форму советской анкеты для закрытых и секретных служб, со всем набором унизительных вопросов о родственниках за границей и судимостях близких и далеких, и подошла к одному из столов, две женщины, сидевшие за ним, многозначительно переглянулись. Потом с видом прокуроров начали допрос. Я отвечала на их вопросы – и не могла отделаться от мысли, что они не верят ни одному моему слову. Через несколько минут эта мысль стала мучительной, почти невыносимой, она перешла в ощущение вины, я уже точно знала, что виновна, только еще не догадывалась в чем. Зато они это знали… И все-таки придраться им было решительно не к чему. Допрос подходил к концу, и я уже хотела вздохнуть с облегчением, как вдруг та, чьи интонации были особенно неприятными, прочла в анкете, что я военнообязанная.