Онлайн книга «Чернобыль, любовь моя»
|
— То есть хуже йода? — То есть чума или холера? – Женя смотрел на меня и вовсю улыбался. Я надулась: — Принимаешь меня за тупицу? — Да ты что, ни в коем случае! Ты очень умная девушка! В его тоне я почувствовала насмешку и надулась еще больше. Женя погладил меня по щеке: — Ну, не обижайся, пожалуйста! Это нормально, что ты не знаешь. И ненормально, потому что ты здесь… и не знаешь. Йод-131 накапливается в щитовидке, но он короткоживущий, полураспад у него восемь дней примерно. То есть он давно уже распался. А цезий сейчас как раз в состоянии полной активности. И приводит к равномерному облучению всех органов и тканей, ну, естественно, в больших дозах – к развитию рака, поражению печени, сердца… в общем, ничего хорошего. Особенно он опасен для юных неокрепших организмов, кстати, – и Женя со значением посмотрел на меня. Что-то промелькнуло в его взгляде, и он снова протянул руку, чтобы погладить меня по щеке, но удержался: Володя оторвался от беседы с Мишей и смотрел в нашу сторону. 21.01.1986 Еду на ЧАЭС на попутной скорой помощи на кресле врача. Дорога – красивейшая: сосны, опушенные тонким серебристо-прозрачным инеем… Индустриальный пейзаж, возникающий на подъезде к станции, уже почти не пугает – первое время мне виделось в нем нечто зловещее, какая-то мрачная сосредоточенность четких, как чертеж, линий вышек и проводов, кранов, турбин… все это чуть ли не вызывало нервную дрожь. А скольких нервов стоило мне постоянное осознание опасности! К скольким еженощным истерикам привел постоянный тошнотворный страх, который тут все умные называют радиофобией! Я боялась улицы, боялась любого прикосновения – листвы, трав, прикосновения к ручке двери, к перилам, к скамейке… Я боялась солнца, воздуха, боялась дышать… И вот этот изматывающий, изнуряющий, иссушающий мозг страх совершенно пропал, и теперь, полгода спустя, мне даже странно и смешно вспоминать около ЧАЭС, как я летом в этих местах не снимала «намордник» даже в машине. Итак, еще раз: к чему только человек не привыкает… Наша маленькая чернобыльская коммуна собирается почти каждый вечер – необязательно полностью, обычно заходят те, кто хочет. Из тех, кто в ней состоит, конечно, а состоят в ней, наверное, все порядочные и интеллигентные люди Чернобыля от 20 до 45 лет, москвичи, киевляне и чернобыльцы, всего около двадцати человек. Мы ищем и находим отдых, радость в общении, когда есть выпить – делаем это, когда нет – просто беседуем… В общем, так или иначе, но мое самоощущение приблизилось к нормальному. И панический страх исчез. * * * Никак я не могу успокоиться все-таки. Упорно ищу проблемы. Причем ищу их для статей, а нахожу, как правило, для жизни. Вот ведь характер ужасный! Давно вынашиваемое мной решение подготовить проблемный материал о науке в Зоне, о полетах, измерениях и исходящих из них выводах обрело конкретную форму с помощью Володи: он рассказал о Льве Михайловиче Хитрове, заведующем лабораторией в ГЕОХИ Академии наук, который с первых дней аварии занимался измерениями радиоактивности. Хитров на днях приехал в Киев, и Володя договорился с ним об интервью: я уже могла выезжать из Зоны, так как моя вахта закончилась. 24 января мы с Володей поехали в Киев на встречу с этим известным ученым. Лев Михайлович оказался интеллигентным человеком, интересным и приятным собеседником. Он занимался созданием аппаратуры для измерений радиоактивности в воде и почве. Я записала интервью на диктофон, и, когда он был выключен, Хитров рассказал нам страшную историю: они испытывали недавно ими созданную аппаратуру для наземных измерений радиации в Киеве – и выловили немало «горячих частиц». Особенно много их оказалось в центральном парке… А после интервью выяснилось, что недавно был день его рождения, 55 лет. Хитров об этом молчал, выдал его коллега Олег Румянцев, и мы все вместе радостно напились в хорошо знакомой гостинице «Славутич» – в очередной раз из чайников и кофейников. Тогда, в Киеве, это был сильный, крупный мужчина, веселый, яркий, с проницательным взглядом и черными, почти не тронутыми сединой волосами. |