Книга Белые розы Равенсберга, страница 196 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Мне ничего другого не остается, – продолжил он, не обращая внимание на услышанное, – как устроить вам так называемый нагоняй, ваше наисиятельнейшее сиятельство. Если человек, так сказать, испытал нервное потрясение, то, пожалуй, разумно ненадолго предаться горестным размышлениям. Если же у человека – как у вас – имеются муж и дитя, подобное херувимчику, хорошо бы дождаться, пока вернется супруг, и рассказать ему обо всем, а если уж дело настолько чувствительное, что человек выглядит белым, как творог с тмином на воскресном рынке, то лучше бы прилечь и как следует отдохнуть, вместо того чтобы часами болтать с графиней-сестрицей!

Ирис насторожилась – именно этого доктор Глаухау и добивался.

— Часами? – вяло улыбнулась она. – Зигрид и десяти минут не пробыла сегодня в моей комнате.

— Ну да, в разговорах о том о сем время пролетает незаметно.

Ирис покачала головой.

— Вы ошибаетесь, дорогой профессор. Зигрид случайно ко мне заглянула, я задала ей один вопрос, на который она мне очень даже коротко ответила и потом сразу ушла, так мне кажется.

— Как вам кажется,– повторил доктор, дружески кивнув ей. – Вот я и говорю – в приятной беседе время бежит неизвестно куда!

— В приятной – конечно, – мечтательно проговорила Ирис.

— Да, она опять была все такой же несносной? – спросил профессор с участием. – Послушайте, дорогушенька ваше сиятельство, это и впрямь неприятное свойство вашей сестрицы графини! Хм! Хм! Люди, которые тут проходили мимо вашей двери, говорят, она снова порядочно бранилась!

— Зигрид? – удивилась Ирис. – Я должна была бы это заметить!

Профессор и молодая женщина несколько секунд смотрели друг другу в глаза, однако если взгляд первого за стеклами очков ничуть не потерял остроты (скорее наоборот), то глаза Ирис, обычно ясные и радостные, вскоре словно опять заволокла пелена: обычно обращенные навстречу миру, вперед, теперь, казалось, они смотрели внутрь; внимательный наблюдатель при этом не мог не заметить некоторую принужденность, появившуюся в чертах Ирис, как будто она против собственной воли, под давлением прислушивалась к чьим-то словам.

— Кто-то говорит с вами, дорогая княгиня? – спросил профессор некоторое время спустя.

Ирис кивнула.

— Да, да, – шепнула она с застывшим, страшно сосредоточенным взглядом. – Я знаю этот голос, но не помню, кому он принадлежит. Я думаю, думаю, ломаю голову – и не могу вспомнить имя…

— Да-да, именно так, – подтвердил доктор Глаухау, как будто такие душевные состояния – совершенно обычное дело. И тем же тоном продолжил: – И что же говорит этот голос?

Снова боль исказила прекрасные черты Ирис.

— Мне нельзя об этом говорить, – простонала она, теряя голос.

Профессор поднялся и сжал обе ее тонкие прозрачные ручки в свои загорелых, короткопалых и толстых кулаках.

— Ваше сиятельство, у меня есть к вам одна действительно большая и нескромная просьба, – произнес он, склонив голову набок, как бульдог-попрошайка.

— Да? – спросила Ирис и попыталась улыбнуться.

— Видите ли, дражайшее ваше сиятельство, – у меня тоже череп гудит от жары, а мне не особенно нравится бегать, ленив я для этого, но, если бы вы оказали мне честь и мы вдвоем немножко прокатились бы, это пошло бы нам обоим на пользу… Проветрим чердачки, так сказать. Ну, как вам такое предложение?