Книга Белые розы Равенсберга, страница 195 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— О… Я что-то должна?.. – спросила она, с трудом собираясь с мыслями.

— Да что там, думаю, да, – ответил доктор Глаухау. – Если гора не идет к Магомету, то Магомет идет к горе. Вот что я имею в виду в данном случае: если ее сиятельство не приходит потчевать нас чаем, тогда пойду я что-нибудь ей доставлю. Позволите?

— О да…

Ирис с усилием поднялась и начала бесцельно суетиться у стола с чаем.

— То есть… Если ваше дражайшее сиятельство не вполне хорошо себя чувствует… – запротестовал было доктор Глаухау, и так как не получил ответа, то без лишних слов уселся напротив Ирис, изучая ее бледное лицо сквозь круглые линзы очков. – Ну, – сказал он после паузы, осмотревшись, – если бы мне когда-то пришлось изобразить так называемый сказочный дворец, то я описал бы этот прелестный покой. Розовый и серебро – можно ли выдумать что-то более нежное? И я посреди всего этого! Определенно, и я становлюсь все краше, уже и сам ощущаю себя розово-красным!

Легкая улыбка, как бледная тень, невольно промелькнула на губах Ирис, но остро наблюдательный профессор ее все же приметил.

— Нет, без обмана, здесь и правда чувствуешь, как растут крылья, – продолжил он, – у меня уже почесываются лопатки, и это не какой-нибудь прозаический зуд, боже упаси: перья хотели бы пробуравить жакет, что не очень-то меня радует, ведь я еще даже не полностью оплатил портному новый костюм.

— Не полностью? – переспросила Ирис безучастно.

— Не полностью, он явился ровно в тот момент, когда я уезжал, – я имею в виду портного с костюмом, и тут я ему и говорю: «Будьте добры, дождитесь моего возвращения». Он ответил «да» и ушел, но открыткой я уже дал ему знать, что брюки коротковаты. Подобные недостатки здесь, в этом розовом пространстве, так сказать, испаряются. Вероятно, все это придумал мой дорогой князь Хохвальд?

— Да, – сказала Ирис прочувствованно. – Все, что радует здесь глаз, – знак его любви.

Голос ее дрогнул, и она поспешно отвернулась.

— Я не могу его винить, – убежденно сказал профессор. – Видите ли, любезнейшая княгиня, мой дорогой друг, ваш супруг, он, так сказать, только после Иванова дня^[274] сделал то, чем я и вовсе пренебрег: посватался и женился. Он зрелый мужчина на пике жизни. Если уж такой человек делает предложение, значит, его чувство обладает такой прочностью и силой, которых напрасно было бы искать у юноши. И если столь зрелый мужчина обнаруживает то, что мой дорогой друг Хохвальд нашел в вас, – как же счастлив он превозносить это! Только вы не должны его беспокоить и выглядеть такой бледной.

— Ничего страшного. Я просто получила одно неприятное известие, – запинаясь, проговорила Ирис со слезами в голосе.

— С каждым это порой случается, для того плохие новости и существуют на свете, – ответил профессор неторопливо. – Кроме того, за версту видно: что-то произошло. Но не будет же это стоить вам жизни, дражайшее ваше сиятельство, и когда самый ваш любимый вернется, все снова наладится.

Ирис быстро подняла на него глаза.

— О, я тоже так думаю! – воскликнула она с надеждой, но сразу после снова погрузилась в апатию. – Но этому нельзя произойти, – прошептала она.

Слух профессора Глаухау при необходимости становился острым, как у лисицы. Его студенты неизменно утверждали, что он слышит, как мошка чихает.