Книга Белые розы Равенсберга, страница 109 – Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем

— Да, – ответил Хохвальд, и при этом ему пришла в голову одна сумасбродная мысль.

Он подвел профессора к собравшейся вместе группке дам и сказал торжественно:

— Одна из них! Ну, скажете, которая?

Профессор протер стекла очков желтым носовым платком и в высшей степени довольно блеснул глазами.

— Послушайте, вы делаете из меня, так сказать, Париса, – пошутил он. – Тогда история с яблоком обернулась в высшей степени неловко, так как тот хороший юноша, Парис, не додумался разделить яблоко. В моем случае дело намного опаснее, ибо надо выбрать лишь одну, так что делить яблоко не получится. Если позволите, милостивейшая госпожа, вас я из ближайшего рассмотрения исключу, – обратился он к мадам Кризопрас.

— Отчего же? – парировала она. – Вам кажется, я слишком стара? По-моему, вы повели бы себя как настоящий Парис, исключив из соревнования в красоте Юнону, мать богов, как слишком старую.

— Ай, разрази меня гром, кажется, тут я угодил в настоящее осиное гнездо, – воскликнул профессор ошеломленно, так что все расхохотались.

Однако мадам Кризопрас уверила его, что как сестра Хохвальда добровольно покинет ряд граций, и маленький ученый, которому все это явно доставляло удовольствие, приступил к испытанию.

— Well^[175] – это я?

Фуксия выступила вперед с не ведающим сомнений победоносным сознанием своей нации.

Профессор смерил ее долгим испытующим взглядом.

— Нет, – проговорил он после паузы. – Это не вы!

— Почему же нет? Попрошу обосновать!

— Ну, эк! Да, послушайте, моя прекрасная сударынька, – тот Хохвальд, которого я знаю, верно, прямо-таки ужасно переменил свои взгляды, но тогда, на Ниле, он был большим другом живописи и искусства. Только он никогда не держал за искусство то, что француз назовет corriger la nature^[176], а солдат – побелкой кожаной амуниции. Потому я и утверждаю: это не вы!

Фуксия как иностранка поняла лишь половину сказанного добрым профессором на его саксонском, а Борис уловил другую половину, но все же она сообразила, что речь, вероятно, идет о тщательно распределенном по ее лицу слое пудры.

— Что ж, – сказала она, – я поняла. Не особенно-то вы любезны.

— Моя прекраснейшая сударынька, вы же хотели услышать мои резоны, и я не думаю, что сумел бы высказаться более эвфемистично, – возразил профессор с сияющим лицом. – Теперь я продолжу свое исследование, – обратился он к следующей по очереди Саше. – Вы же, наверное, не здешняя?

— Калмыцкая кровь, смешанная с чисто германской. Результат – русская! – весело ответила Саша. – Профессор, идите дальше, и оставим причины, по которым я не жена вашего друга.

— Но моя хорошая наимилейшая сударынька… – начал доктор Глаухау несколько смущенно.

Она прервала его со смехом.

— Я с гордостью называю себя художницей и очень хорошо знаю, что такое красота, и моему дорогому дядюшке Хохвальду это тоже точно известно, – сказала она так доброжелательно, с таким тактом коснувшись сути дела, что маленький профессор невольно склонился поцеловать прекрасную руку некрасивой.

Ирис же быстро выступила вперед, ближе к ученому, взяв Зигрид под руку.

— Что ж, теперь уж выбор невелик, – сказала она со своей прелестной улыбкой. – Мы две сестры, выбирайте нужную.

— Пусть кто-нибудь скажет мне, что такое нордическая кровь, – воскликнул доктор Глаухау с восхищением знатока. – Светлые волосы, розовые краски, как прекраснейший цветок персика, голубые глаза – да-да, не-е-е, не-е-е! Именно так! Что же касается выбора, тут, скажем, определенно посложнее… Ан нет, вовсе нет! Ибо мое сердце все уже решило за моего Хохвальда: такие милые ясные фиалковые глаза, в которых видно беспредельно доброе сердце, вот его выбор! Приидите к моему отцовскому сердцу, деточка… Я непременно должен вас поцеловать!