Книга Восхождение Плотника. Том 1, страница 108 – Антон Панарин

Я перетащил всё на улицу и начал сдирать оставшиеся гнилые доски. Рвал их как пластыри. Быстро, без жалости. Гнилая древесина отрывалась легко. Летела в кучу на улицу, оставляя за собой чёрные лаги, которые я тут же принялся зачищать и обмазывать живицей.

К вечеру я закончил с полом. Качество, прямо скажем, было ниже плинтуса. Щели, неровности, разная толщина досок. Но пол не скрипел. Не прогибался. Не проваливался под ногой. Я конечно старался соскоблить лезвием топора поверхность досок, но это не рубанок и даже не шкурка, выровнять доски в идеал не вышло.

Я вставил нож между половиц проверяя зазоры. Прошёлся по горнице из конца в конец. Пол был готов. Добротный, корявый, но прочный. Если выживу, то принесу инструмент и доведу всё до идеала, а пока и так сойдёт.

Я выпрямился, разогнул гудящую спину и почувствовал как руки дрожат от усталости. Мозоли на ладонях лопнули и кровоточили. Колени ныли так, будто я простоял на них неделю.

Ведьма поднялась с печи. Прошлась по горнице, притопнула ногой. Покачалась на пятках в другом месте. Провела взглядом по стыкам и швам.

Я стоял и ждал. Как на приёмке объекта. Когда комиссия ходит с умным видом, а ты стоишь и молишься, чтобы они не заметили тот косяк в третьем подъезде.

— Топорно, — произнесла Пелагея. — Но сносно.

Два слова. Но для меня они прозвучали, как государственная премия. В тот же момент мой живот напомнил о себе и громогласно заурчал. Я целый день на ногах, рубка, колка, подгонка. Калории горели как уголь в топке паровоза. А ел я последний раз часов в пять утра.

Ведьма посмотрела на меня и улыбнулась. Она залезла в печь, вытащила оттуда завёрнутый в тряпку каравай. Чёрный, плотный, с запахом тмина и бросила его мне.

— Заслужил, — сказала она и махнула рукой прогоняя меня на улицу.

Поймав каравай я прижал его к груди, как сокровище. Тёплый и мягкий хлеб, как будто его совсем недавно испекли. Сейчас бы корочк унатереть чесночком и посолить…

Сев на крыльце я стал поглощать каравай словно ничего вкуснее в жизни не ел. Каравай исчез за пять минут. Я съел его целиком, до последней крошки. Желудок благодарно затих. Силы не вернулись, но тошнотворная слабость отступила.

Солнце садилось за деревья. Тени удлинялись, ползли по болотным кочкам. Температура падала. Вечерний холод забирался под рубаху.

Я оглядел окрестности. Ночевать в избе мне явно никто не предложит. Да я бы и сам не стал. Внучка ведьмы и так натерпелась от прежнего Ярика. Мне в её доме делать нечего.

Рядом с избой росла старая берёза. Толстая, с раскидистой кроной. У корней было относительно сухо. Мох пружинил под ногами. Не перина, конечно, но и не болотная жижа.

Я привалился спиной к стволу. Кора была шершавой и тёплой. Жива мягко потекла в поё тело через спину. Крохотный ручеёк, но приятный. Как грелка в холодную ночь.

Устроился поудобнее. Вернее, попытался. Поудобнее здесь было понятием растяжимым. Корни впивались в задницу. Холод лез снизу. Болотная сырость пропитывала одежду.

Кашель начался через пять минут. Сухой, надсадный, рвущий горло. Лёгкие хрипели и свистели. Каждый вдох давался с боем. Болотный воздух был худшим, что можно придумать для больных бронхов. Влажность, холод, испарения гнили.

Я кашлял так, что берёза тряслась. Согнулся пополам, зажимая рот рукавом и в свете луны увидел что на ткани остались красноватые пятна. Это была кровь.