Книга Учить нельзя влюбить. Ловушка для целительницы, страница 48 – Мария Соник

Я сжала лямку сумки так, что дорогая кожа жалобно скрипнула, и ускорилась. Он не отставал. Я слышала его дыхание — ровное, спокойное, ни единого сбоя. У этого человека вообще что-то могло нарушить равновесие? Или он всегда был таким — невозмутимым, как каменная скала, спокойным, как гладь озера в безветренный день? Или это только игра, маска, за которой он прячет что-то другое?

Мы прошли так целую улицу. Мимо лавки травника, где всегда одуряюще пахло сушеными кореньями, мятой, шалфеем и лавандой. Мимо дома, где жила старая профессор Вейн, которая каждое утро, в любую погоду, поливала свои цветы на подоконнике и кивала прохожим. Мимо фонтана, где всегда собирались дети, чтобы покормить толстых, наглых голубей и побросать монетки на счастье.

Я — с каменным, застывшим лицом и прямой, как палка, спиной, изображая полное, абсолютное безразличие. Он — с засунутыми в карманы руками и выражением лица человека, который никуда не спешит и наслаждается утром, солнцем, ветром, жизнью. И моим присутствием, наверное. Тоже наслаждается.

Люди на нас оборачивались. Кто-то улыбался, кто-то провожал взглядом с откровенным любопытством. Старушка, которая продавала цветы у входа в парк, переглянулась со своей соседкой и что-то прошептала, обе заулыбались, закивали.

Мы выглядели странно. Высокий, широкоплечий, темноволосый парень и невысокая, светловолосая девушка, идущие в такт, но не разговаривающие. Он — с легкой, мечтательной улыбкой на губах. Она — с лицом, которое могло бы заморозить кипяток.

Я это знала. Но отступать было нельзя. Потому что если я сейчас обернусь и скажу ему уйти — он не уйдет. Если я закричу — он замолчит и будет смотреть на меня своими серыми глазами, пока я не выдохнусь. Если я брошу в него чем-нибудь — он поймает и вернет мне, спокойно и вежливо.

Он решил быть здесь. Решил идти за мной. Решил стать моей тенью. И самое страшное, от чего у меня внутри всё холодело, — я не была уверена, что хочу, чтобы он исчез.

Когда мы свернули на главную улицу, ведущую к центру, где уже было больше народу, где торговцы надрывали глотки, выкрикивая свои товары, а экипажи цокали копытами по мостовой, я не выдержала первой.

Остановилась так резко, что он чуть не налетел на меня, но успел среагировать с той самой молниеносной, кошачьей грацией, которой так гордился — сместился в сторону в последний момент, оказавшись прямо напротив. Я почувствовала движение воздуха, когда он проскочил мимо, и запах мяты ударил в нос с новой, одуряющей силой.

— Лайам, — сказала я, глядя на него снизу вверх. Солнце светило ему в спину, и его волосы горели расплавленным золотом, отчего он казался каким-то неестественно, невозможно красивым, словно сошедшим с парадного портрета в Большом зале. Словно его нарисовали маслом на холсте и повесили на самом видном месте, чтобы все смотрели и восхищались.

Я ненавидела, когда он был красивым. Это отвлекало. Это путало мысли. Это заставляло забывать, почему я вообще должна его ненавидеть, почему я поклялась себе держаться от него подальше.

Он остановился тоже, встал напротив, приподняв бровь в своем привычном, коронном жесте. Эта бровь была его главным оружием — когда она приподнималась, он мог выразить целую гамму чувств: от насмешки до удивления, от скепсиса до заинтересованности. Сейчас там читалось легкое недоумение и молчаливая, уверенная готовность спорить до конца.