Книга Ненужная королева обречённого дракона, страница 72 – Юлий Люцифер

Не округлым, не мягким. Наклонным, быстрым, местами резким. Так пишет человек, который торопится не потому, что не умеет красиво, а потому что знает: время может кончиться раньше фразы.

“Если эту запись найдёт моя дочь, значит, Селеста уже вошла в дом глубже, чем я смогла остановить.

Элина, не верь тем, кто назовёт твою тишину пустотой. Твой дар не умер. Я просила его спать.

Прости меня за это.

Я думала, сон безопаснее клетки.”

Элина перестала читать.

Буквы поплыли не от магии.

Просто глаза отказались держать строку ровно.

Артарион стоял рядом и молчал. Хорошо. Любое слово сейчас было бы лишним, даже правильное.

Она заставила себя продолжить.

“Пепельная память не слышит мёртвых. Она хранит след поступка, вещи, места, крови. Не позволяй никому убедить тебя, что это голоса, которым ты обязана повиноваться. Ты не сосуд для чужой боли.

Ты живая.

А живые выбирают.”

Элина прижала пальцы к краю столика.

Мать знала то, что теперь пыталась объяснить Мира. Знала опасность. Знала, что силу легко превратить в служение всем умершим, забыв о себе.

“Севериан боится Ордена. Страх сделал его послушным раньше, чем он понял цену. Я не знаю, любит ли он тебя так, как должен отец. Иногда мне кажется, что любит, но выбирает страх чаще любви. Если он однажды отдаст тебя, знай: это не твоя вина.

Селеста Валериан пришла не за ним. Она пришла за линией.

За мной.

Потом за тобой.”

Элина услышала, как Артарион медленно вдохнул.

— Что? — спросила она, не поднимая головы.

— Читай дальше.

“Они ищут ключ к старой клятве Морвэйнов. Валериан считает, что женская пепельная линия способна не только возвращать вычеркнутые имена, но и переписывать отречения крови. Он хочет использовать это, чтобы управлять смертельной клятвой последнего Пепельного дракона.”

Элина подняла глаза.

Артарион смотрел на бумагу.

Лицо его изменилось.

Не сильно. Но теперь в нём не осталось даже привычной защиты. Только сухая неподвижность человека, который услышал, как давно за его смерть взялись чужие руки.

— Последнего Пепельного дракона, — повторила Элина.

— В то время я ещё не был последним.

— Значит, речь была не только о вас?

— О моём роде.

Она снова посмотрела на запись.

“Если дочь однажды услышит след пепла, значит, меня убили не зря. Но пусть она не идёт к Селесте одна. Пусть найдёт того, чья клятва горит на рассвете. Не чтобы спасти его ценой себя. Не чтобы стать его ключом.

Чтобы вместе узнать, кто первым перечеркнул крыло.”

Элина дочитала последнюю строку и опустила руки.

В комнате стало так тихо, что слышно было, как за стеной где-то глубоко в доме скрипнула труба. Дом жил. Дом помнил. Дом молчал.

Марта не написала “люблю”.

Не потому, что не любила, поняла Элина. Потому что не успела тратить бумагу на слова, которые могли утешить. Она писала оружие. Предупреждение. Право на выбор, спрятанное в ручке щётки.

И всё-таки каждое слово было любовью.

Не мягкой.

Последней.

Артарион взялся за край столика. Очень спокойно.

— Мне нужно увидеть эту запись целиком.

— Она моя.

— Да.

— Вы можете читать рядом.

Он кивнул.

Элина протянула ему бумагу, не выпуская из пальцев. Он наклонился, прочитал последние строки ещё раз.

“Кто первым перечеркнул крыло.”

— Вы знаете, о чём она? — спросила Элина.

— Догадываюсь.

— Говорите.