Книга Волчья ягодка, страница 81 – Виктория Рогозина

— Так и есть, — сказал он ровно. — За мужчину говорят поступки, а не слова. Так дед учил. Сказал — сделай. Решил — не отступай.

Он замолчал, глядя вперёд, и в ту секунду от него веяло чем-то уверенным, почти непоколебимым. Я вдруг поняла — он не хвастался. Он просто констатировал факт, как человек, привыкший держать слово и действовать, а не оправдываться. И почему-то это внезапно стало немного страшно… и притягательно одновременно.

Мы шли дальше вдоль набережной, и вдруг музыка потянула нас к небольшой площадке, где выступала группа уличных музыкантов. Саксофон, гитара, мягкий ритм барабанов — всё звучало удивительно гармонично. Люди вокруг смеялись, хлопали, кто-то танцевал прямо под открытым небом. Воздух пах кофе и морем, и всё казалось таким лёгким, будто весь мир на минуту перестал спешить.

Я невольно улыбнулась, слушая мелодию. Вокруг столько радости, движения, жизни. Волков стоял чуть позади, и вдруг я почувствовала, как его руки осторожно легли мне на плечи, потом скользнули вниз, будто сомневаясь, и мягко обвили талию. Не крепко — скорее просто чтобы быть рядом. Возможно, поддался атмосфере. А может, понимал, что девочкам нравятся такие моменты.

Я не стала отстраняться, просто стояла, слушала музыку и ловила себя на мысли, что с ним почему-то спокойно. И всё же где-то внутри зудело воспоминание — как он тогда, в самом начале, язвительно высказался о театре, о разговорах «ни о чём». Хотелось спросить, почему он так, зачем — ведь он ведь может быть и мягким, и внимательным, когда захочет.

Когда мы двинулись дальше по набережной, я, не удержавшись, всё-таки спросила:

— Мне показалось или ты... в целом несколько пренебрежительно относишься к женщинам?

Он бросил на меня взгляд из-под ресниц, в котором мелькнуло что-то вроде удивления, но потом спокойно ответил:

— Только к определённой категории. К тем, кто хочет устроить жизнь за счёт мужчины, не представляя при этом из себя ничего.

Я промолчала. Идти рядом стало как-то тише, серьёзнее. Феликс, видимо, понял мой молчаливый вопрос по-своему — скользнул по мне взглядом, чуть усмехнулся и добавил:

— Ты не в этой категории, если ты об этом.

Я хмыкнула.

— И на том спасибо.

Он улыбнулся — едва заметно, почти по краю губ.

— Не благодари, просто констатирую факт.

И мы пошли дальше — под свет гирлянд, под шум воды, под тихую музыку, доносившуюся со стороны площадки, где всё ещё кто-то пел о свободе и любви.

Мы шли молча, и тишина между нами казалась не неловкой, а какой-то мягкой, живой. Люди вокруг смеялись, парочки останавливались сфотографироваться у фонарей, дети ели сладкую вату, ветер приносил запах карамели и жареных орешков. Всё это было словно из другой жизни — спокойной, тёплой, где нет ни сложных разговоров, ни утомительных мыслей.

Феликс вдруг сказал, не глядя на меня:

— Знаешь, я не всегда был таким.

— Каким — «таким»? — спросила я, чуть сбавив шаг.

Он пожал плечами.

— Прямолинейным. Жёстким. Я просто понял, что если не идти вперёд, тебя затопчут. Люди любят слабость только на словах.

— А ты любишь силу? — спросила я тихо.

Феликс усмехнулся уголком губ:

— В других — уважаю. В себе — требую.

— Звучит как манифест, — заметила я.

— Возможно. Но у каждого своя броня.

Он на секунду повернул ко мне голову — в его глазах отражались огни фонарей и что-то ещё, чуть грустное, почти человеческое. И, кажется, именно в этот миг я впервые увидела в нём не только самоуверенность и силу, но и усталость. Настоящую.