Книга Волчья ягодка, страница 104 – Виктория Рогозина

— Доберман!

Он оглядывается, мгновенно узнаёт меня и, не теряя ни секунды, подходит. В его взгляде появляется холодный металл:

— Какие-то проблемы? — спрашивает он глухо, глядя прямо на парней.

Те тут же пятятся, оправдываясь:

— Да нет, просто познакомиться хотели, без обид.

— Познакомились, — роняет Доберман, даже не моргнув.

Парни исчезают так же быстро, как появились. Я проскальзываю в зал за Доберманом, тихо говорю:

— Спасибо.

Он кивает, не отвечая, и растворяется в толпе. В зале стоит гул — тяжёлый, живой, как раскат грома. Толпа ревёт, кто-то стучит ногами, кто-то свистит, кто-то выкрикивает фамилии. Я торопливо пробираюсь ближе к октагону, стараясь не растеряться. Запах пота, адреналина и металлических перил сливается в один резкий, до боли знакомый коктейль.

Свет прожекторов выхватывает из полумрака бойцов. И я вижу — два лагеря. Половина зала скандирует фамилию Волкова, другая — Амирова. Их голоса сталкиваются, словно волны, и от этой звуковой бури по коже пробегает дрожь.

Вот он, этот мир Феликса. Мир, где бьются не только кулаками, но и характером. Я встаю на цыпочки, пытаясь разглядеть октагон, и сердце снова начинает стучать быстрее.

Я вздрагиваю, когда кто-то вдруг наклоняется к самому моему уху, и сквозь гул толпы доносится низкий голос:

— Что ты тут делаешь?

Резко оборачиваюсь. Рядом стоит Алекс, высокий, спокойный, с привычным холодком в глазах. Его взгляд скользит по моему лицу, по толпе, потом снова возвращается ко мне.

— Я пришла поддержать Феликса, — торопливо отвечаю. — Мне нужно как-то пройти, встать ближе.

Алекс ничего не говорит — просто берёт меня под локоть. Его пальцы крепкие, но не грубые. Он движется уверенно, будто прорезает людской поток, и я еле поспеваю за ним. Толпа расступается, кто-то недовольно ворчит, но Алексу будто всё равно. Он идёт вперёд, прямо, точно ледокол в шумном океане.

И вдруг — крик. Я поднимаю глаза. В тот же миг Амиров делает подножку, и Феликс падает на настил. В следующую секунду мощный удар по корпусу — сухой звук, будто хруст ломающегося дерева, и Волков сжимается от боли. У меня перехватывает дыхание. Всё внутри будто обрывается, холод и ужас смешиваются с бешеным стуком сердца.

Часть толпы ревёт, ликует, скандирует имя Амирова. Кто-то рядом свистит, кто-то вскакивает с мест — но я ничего не слышу, кроме тяжёлого дыхания и стука собственного сердца.

Рефери поднимает руку, давая Волкову время встать. Тот, опершись на колено, тяжело дышит, поднимает голову. Я стою уже у самой сетки, пальцы судорожно сжимаются.

И вдруг — он смотрит прямо на меня. Серые глаза, обычно холодные и собранные, теперь распахнуты, в них блеск… удивления. Он будто не верит, что я здесь. На секунду всё вокруг замирает: гул толпы, свет прожекторов, даже дыхание. Только этот взгляд — прямой, обжигающий, словно удар током.

Он видел меня. Он меня видел!

Рефери делает короткое движение рукой, громко выкрикивает команду — и бой продолжается. Секунда тишины, натянутой, как струна, и Волков, словно срывается с цепи. Он идёт вперед — быстро, мощно, без колебаний. Толпа взрывается ревом, теперь уже кричат его имя, подхватывают ритм, будто единое живое существо дышит с ним в такт.

Феликс наносит серию ударов — коротко, быстро, отточено. Амиров пытается защититься, но мгновение — и хлёсткий боковой. Резкий звук, падение. Тело соперника валится на настил, не поднимается. Судья бросается между ними, разводит руки.