Книга Волчья ягодка, страница 101 – Виктория Рогозина

Эти слова пронзили, будто гром ударил в самое сердце. Воздух из комнаты будто вышел, а я — просто не выдержала. Резко открыла глаза и посмотрела на него.

Феликс, как всегда, внешне был безмятежен — спокоен, собран, почти холоден. Но глаза… Его глаза потемнели, стали глубже, тяжелее, и в их глубине бушевало что-то опасное, неконтролируемое, будто он сдерживал внутри целую бурю, не позволяя ей вырваться наружу.

И именно это спокойствие — хрупкое, как стекло, — оказалось страшнее всего.

Я делаю нервный, сбивчивый вдох — будто только сейчас позволила себе дышать. Сердце колотится где-то под горлом, мысли путаются, но слова сами слетают с губ:

— В твоей власти, Феликс, избавить меня от этой неопределённости.

Он не сразу отвечает. Лёгкий, почти ленивый изгиб губ — и тень улыбки мелькает на его лице.

— Заставь меня, ягодка, — произносит он с той спокойной, раздражающе уверенной усмешкой, от которой хочется то ли рассмеяться, то ли закричать.

Я хмурюсь. Всё возвращается в привычное русло — где он ведёт игру, а я стараюсь не поддаться. В груди всё ещё шумит сердце, но я заставляю себя выпрямиться, упираюсь ладонями ему в грудь, чувствуя под пальцами тепло его тела и стук его сердца.

— Слезь с меня, — выдыхаю я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

Феликс смеётся — тихо, хрипло, и послушно перекатывается в сторону, одним толчком вставая с кровати. В движениях — лёгкость хищника, которому забавно играть с добычей, но убивать он пока не собирается.

— Ты очень милая, когда злишься, — говорит он, бросив на меня взгляд из-под ресниц, и в этом взгляде — столько тепла и иронии, что мне хочется одновременно и закричать, и спрятаться.

Не знаю, что на меня находит, но я хватаю подушку и с каким-то отчаянным раздражением швыряю в него. Феликс, конечно же, ловит её на лету — легко, будто заранее знал, что я это сделаю. Смеётся — этот смех эхом отзывается где-то под рёбрами, будоражит, но и ранит.

— Остынь, — усмехается он и, не оборачиваясь больше, уходит из комнаты, оставляя меня среди растрёпанных простыней и собственного хаоса.

Дверь тихо закрывается. Комната будто выдыхает вместе со мной.

Пустота расползается по груди, липкая и тихая. Может быть, я — всего лишь очередная одержимость, вспышка, которую он переживёт, как прожигает бумагу до пепла. Может быть, однажды он просто выберет другую. И мысль эта жжёт изнутри. Так больно, что даже воздух кажется тяжелее.

Чувствуя раздражение, я резко сажусь за стол — стул жалобно скрипит подо мной, как будто разделяя моё состояние. Открываю крышку ноутбука, и резкий свет экрана больно режет глаза. Плевать. Я упрямо начинаю стучать по клавиатуре, гулко, быстро, будто каждая буква — способ вытолкнуть из себя всё, что накопилось.

Пальцы летают по клавишам с каким-то садистским остервенением. Щёлк-щёлк-щёлк — и звук этот заполняет комнату, словно заменяя дыхание, мысли, жизнь. Я не думаю о Феликсе, не думаю о его словах, о взгляде, о его «заставь меня»… Просто пишу. Страницы растут, текст набухает цифрами, формулировками, схемами.

Сон не идёт. Да я и не зову его — зачем, если стоит закрыть глаза, и передо мной возникает он, его рука, его усмешка, этот тихий, опасный голос. Поэтому я продолжаю — дописываю костяк курсовой, сохраняю документ и тут же тянусь к учебнику, словно к спасительному якорю.