Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 21 – Елена Валерьева

Когда он вошёл, свежевыбритый, злой и невыспавшийся, на столе стояли четыре тарелки. Не пять. Он остановился.

— А мне?

Я подняла на него глаза.

— Что — тебе?

— Завтрак.

— А, — сказала я. — Я подумала, раз ты теперь живёшь в режиме сложных схем и консультаций, то и с едой как-нибудь самостоятельно проконсультируешься.

Вера уткнулась в чай, чтобы не выдать улыбку. Матвей, наоборот, посмотрел на отца с искренним исследовательским интересом.

— Пап, а ты правда нас бросишь?

Наступила тишина. Даже Федор, который до этого вылизывал лапу на батарее, замер.

Игорь побледнел.

— Что за вопрос?

— Ну дедушка сказал, что ты кобель, — честно объяснил Матвей. — А кобели вроде уходят.

— Матвей! — резко сказала я.

— Что? Это зоология.

Я прикрыла глаза.

— Потом обсудим зоологию. Не сейчас.

Игорь сел за стол напротив детей и, кажется, впервые за всё время по-настоящему испугался. Не меня. Не скандала. А того, что история уже вышла из уютной взрослой зоны, где можно манипулировать словами. Дети услышали. Дети увидели. Дети сделали выводы.

— Я вас не бросаю, — сказал он, глядя на сына. — Слышишь? Это всё… сложно.

— Ненавижу слово «сложно», — вдруг произнесла Вера. — Оно всегда значит, что кто-то сделал гадость, а говорить честно не хочет.

Я медленно повернулась к дочери.

— Вера…

— А что? — Она посмотрела на меня огромными зелёными глазами. — Это же правда.

Да. Правда. Жестокая, ясная, детская.

Игорь открыл рот, потом закрыл. Потому что спорить с ребёнком, который вдруг оказался умнее тебя, всегда особенно трудно.

Он встал.

— Я опаздываю.

— Конечно, — сказала я. — Мир ведь не может обойтись без твоих важных встреч.

Когда за ним закрылась дверь, дети молчали ещё пару секунд. Потом Матвей осторожно спросил:

— Мам, мы бедные?

Вот это был удар. Сердце у меня сжалось так, что стало больно.

— Почему ты так решил?

— Ну… если папа прячет деньги, значит, их мало? Или он не хочет с нами делиться? Или мы теперь будем жить хуже? Или дом продадут? Или Федю кому-то отдадут? Потому что если Федю отдадут, я лично уйду в криминал.

Я пересела к нему ближе и взяла его лицо в ладони.

— Послушай меня очень внимательно. Ни ты, ни Вера, ни Федя, ни даже Жозефина никуда не денетесь. Ясно?

— А папа?

Я выдержала паузу.

— А папа сейчас сам решает, кем он хочет быть. Но это его выбор, не ваш.

Матвей кивнул, хотя, конечно, понял не всё. Вера поняла всё слишком хорошо и потому просто спросила:

— Ты его разлюбила?

Я посмотрела в окно. За стеклом было обычное утро. Машины. Небо. Чужие люди с пакетами. Так странно, как внешний мир продолжает быть нормальным, когда у тебя внутри идёт снос несущих стен.

— Знаешь, — сказала я, — я сейчас больше всего разлюбила врать себе.

Развод, как выяснилось, начинается не с заявления. Он начинается с инвентаризации.

С того дня я жила в режиме человека, который одновременно печёт тарталетки с заварным кремом, контролирует поставку сливок, ищет детский реквизит для школьного спектакля и собирает доказательства того, что собственный муж решил по-тихому провернуть финансовое исчезновение.

Это очень бодрит. Особенно если в твоей жизни внезапно появляется Алексей Руднев с привычкой говорить спокойно и по делу.

Мы встретились ещё дважды за неделю. Первый раз — у него в офисе, где всё было в серых, графитовых и деревянных оттенках, пахло бумагой, кофе и мужской собранностью. Второй — вечером в маленьком ресторане рядом с его работой, куда я приехала после адского дня в кондитерской и чувствовала себя не женщиной, а эмоционально потрёпанным наполеоном.