Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 1 – Елена Валерьева

Утро началось с таблицы поставок, недовольного кондитера и сообщения от мужа, на которое я почему-то посмотрела дважды.

Не жди на ужин. Встреча затянется.

Я перечитала текст, будто во второй раз он мог стать другим. Не стал.

За последние месяцы «встреч» у Игоря стало слишком много. Но подозревать — не значит знать. А я никогда не любила играть в истеричку без доказательств.

— Алина Сергеевна, сливки опять не того процента! — крикнула из цеха Лена.

— Сейчас посмотрю.

Я сунула телефон в карман фартука и пошла проверять накладные.

Моя жизнь вообще отлично держалась на списках, таблицах, поставках и привычке не разваливаться. Пока другие позволяли себе усталость, слабость, капризы и плохое настроение, я просто делала то, что должно быть сделано. Дом, работа, бухгалтерия, закупки, школа, кружки, меню на неделю, лекарства для мамы, корм для кота, напоминание сыну про шахматы, дочери — про репетитора, мужу — про родительский чат, сантехнику — про подтекающий кран, самой себе — ничего.

Если бы в семейной жизни выдавали медали за выносливость, у меня давно был бы полный сервант с гравировкой: «За способность не сдохнуть от нагрузки и ещё красиво нарезать клубнику».

Кондитерская «Абрикос» открывалась в восемь, но я приезжала к семи. Это было единственное время дня, когда помещение казалось почти волшебным, а не полем боя, где бисквиты опаздывают, курьеры тупят, бухгалтерия просит ещё один акт, а клиенты внезапно вспоминают за три часа до торжества, что у ребёнка, оказывается, аллергия на всё, кроме воздуха и обиды.

Я любила это место.

Любила длинную витрину, за стеклом которой ровными рядами стояли тарталетки с зеркальной глазурью, эклеры с ванильным кремом, пирожные с малиной, макаруны всех оттенков дорогой жизни и торты, украшенные так, будто их собирались не есть, а передавать по наследству.

Любила кухню — жаркую, звонкую, пахнущую маслом, ванилью, лимонной цедрой и лёгкой паникой.

Любила стальные столешницы, в которых по утрам отражались лампы и лица людей, ещё не успевших окончательно возненавидеть смену.

Любила печи, миксеры, лопатки, кондитерские мешки и то тихое, почти колдовское удовлетворение, которое приходит, когда жидкий крем вдруг становится идеальным.

Я вообще много чего любила. Просто в последние годы это знание как-то завалило счетами, стиркой и мужем.

— Вот, смотрите, — Лена потрясла передо мной упаковкой сливок, как прокурор уликой. — Тут тридцать процентов, а я просила тридцать три. У меня ганаш от таких плачет и расползается.

— У тебя не ганаш плачет, а ты, — заметила я, забирая упаковку. — Но да, это не то. Я позвоню поставщику.

Лена драматично закатила глаза. Она вообще была женщиной той редкой породы, которая даже яйца разбивает с выражением лица «меня недооценили в Париже». Стройная, крашеная в ледяной блонд, с идеальными стрелками и грудным голосом, будто всю жизнь либо соблазняла, либо отчитывала. Иногда одновременно.

— Если они ещё раз привезут мне эту водичку, я сама поеду и утоплю их в ней, — пообещала она.

— Только после обеда. До обеда у нас три заказа и один свадебный торт, мне некогда искать тебе адвоката.

Сзади хмыкнул Паша — второй кондитер, кругленький, румяный, вечно пахнущий корицей и кофе так, будто родился сразу в булочке с синнабоном.