Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 19 – Елена Валерьева

— Нет, — сказала я, вытирая слёзы. — Слишком — это твои консультации на стороне. А это… это просто семейная реакция.

— Папа, — укоризненно протянула моя свекровь.

— Чефо? — тот пожал плечами и, кряхтя, поднял с травы свое оружие перевоспитания потомков. — Этому охламону все одно, шо в лоб, шо по лбу.

Скандал после челюсти стал уже не просто неизбежен. Он стал официально благословлён старшими поколениями.

Детей, правда, пришлось срочно увести в дом, потому что даже у нашей семьи имелись слабые попытки сохранить психику несовершеннолетних. Хотя, судя по восторженным лицам Веры и Матвея, поздно было уже примерно минут пятнадцать назад.

— Мам, — прошептал Матвей, пока я заводила их в кухню, — это теперь считается оружием?

— Что именно?

— Дедушкина челюсть.

— Нет. Это считается аргументом.

Вера села на табурет и очень серьёзно сказала:

— Я думаю, папа всё-таки сделал что-то очень плохое.

Я опустилась перед ней на корточки.

— Да, солнце. Похоже, сделал.

— Ты из-за этого плакать будешь?

Вопрос был задан так прямо, что у меня на секунду перехватило горло.

— Может быть. Но не сегодня.

— Хорошо, — кивнула она. — Сегодня ты победила.

Господи, дети иногда видят всё настолько точно, что взрослым остаётся только завидовать.

На кухне Жозефина уже успела стащить с блюдца кусок ветчины и теперь ела его под столом с видом человека, который не вмешивается в семейные конфликты, но использует их максимально эффективно.

Федор, которого мы зачем-то взяли с собой в переноске — потому что дети ныли, а дед хотел его «для настроения», в этот момент сидел на подоконнике и наблюдал за происходящим с тем царственным презрением, какое бывает только у котов и некоторых бывших императоров.

Снаружи доносились голоса.

Громкие.

Резкие.

Взрослые.

— … я не позволю устраивать цирк! — визжала свекровь.

— Поздно, Галя, цирк уже приехал, — отрезала тётя Лида.

— Тамара, вы довольны, да⁈

— Лично я? Сейчас — да.

— Это всё ваши намёки! Ваше воспитание!

— Моё воспитание тут как раз ни при чём. Это ваш сын решил, что семья — это черновик.

Я почти видела это через стену. Игорь наверняка бесился. Галина Петровна защищала его инстинктивно и бездарно. Мама моя, наоборот, вошла в тот редкий возрастной раж, когда женщина уже никого не боится, всё умеет формулировать и знает цену мужской чепухе лучше нотариуса.

Через несколько минут дверь кухни распахнулась. Вошёл Игорь. Один. Выглядел он так, будто прошёл через позор, старика, протез и частичное крушение самолюбия. Впрочем, так и было.

— Нам надо поговорить, — сказал он.

— Здесь? — спросила я. — Или ты хочешь вывести меня к яблоне, как более камерную декорацию для вранья?

Он стиснул зубы.

— Не начинай.

— А кто у нас вообще сегодня начинал, напомни?

Он оглянулся на детей.

— Выйдите, пожалуйста.

— Нет, — сказала Вера.

Мы оба уставились на неё. Она сидела прямая, тоненькая, с заострившимся детским лицом и упрямством, которое досталось ей и от меня, и, к сожалению, от него.

— Это и нас касается, — произнесла она.

Матвей кивнул.

— Да. Мы тоже семья. И Жозефина.

Такса, услышав своё имя, высунулась из-под стола с куском ветчины во рту.

Игорь провёл рукой по лицу.

— Я не могу это обсуждать при детях.

— Зато делать — мог? — спросила я.

Он открыл рот, закрыл. Потому что ответа на это не существовало.