Книга Муж года. Изменил, обокрал, пролетел, страница 9 – Елена Валерьева

— Это что? — спросила я, кивая на противень.

— Ужин, — ответил он.

— Для кого? Для людей или в отместку?

Вера хихикнула. Матвей честно сказал:

— Папа сделал мясо под сыром, но сыр, кажется, не хотел туда.

Игорь покосился на меня с лёгким раздражением.

— Ты сегодня весь день в таком настроении?

Я поставила сумку на стул, подошла к плите и заглянула в сковороду, где томились грибы в сливках. Вид у них был такой, будто они уже всё поняли и внутренне смирились.

— Нет, — сказала я. — Это я ещё даже не начинала.

Он хотел что-то ответить, но в этот момент Федор одним плавным, наглым движением запрыгнул на соседний стул, оттуда — на стол, и сцапал кусок ветчины. Жозефина взвилась с пола и рванула следом. Матвей завопил:

— Погоня!

Вера невозмутимо доела мандарин и сообщила:

— Если папа не справится с ужином, я закажу нам всем хинкали. Я уже взрослая, мне почти можно.

Я закрыла глаза на секунду. Потом открыла. И посмотрела на мужа. Красивый. Уверенный. Раздражённый. Пахнет чужими решениями и дорогим парфюмом. Стоит на моей кухне и изображает семейного человека. А я стою напротив, чувствую запах пересушенного мяса и лжи — и вдруг понимаю, что больше не хочу ничего сглаживать.

Не сегодня. Не для него. Не любой ценой. И в этот момент телефон в моём кармане снова вибрирует. Я достаю его.

Новое сообщение от Алексея:

И ещё. Возьмите с собой, пожалуйста, если сможете, копию брачного договора. Если его нет у вас на руках, скажите. Это важно.

Я медленно подняла взгляд на Игоря. Он как раз отвлёкся на духовку и не видел моего лица. А я уже знала. Завтра моя жизнь перестанет быть прежней. И, кажется, очень давно пора.

На следующее утро я оделась так, будто собиралась не в кофейню, а на внутренний допрос с элементами эксгумации. То есть просто хорошо.

Когда у женщины жизнь начинает подозрительно пахнуть предательством, у неё внезапно просыпается древний инстинкт: выпрямить спину, накрасить губы и выглядеть так, чтобы если уж тебе и собираются рушить судьбу, то хотя бы не в старом свитере с катышками.

Я выбрала тёмно-зелёное платье-рубашку, то самое, которое подчёркивало талию и делало мои глаза более холодными, чем хотелось бы большинству окружающих. Волосы собрала в низкий гладкий хвост. Серьги — маленькие, золотые, бабушкины. Тушь, тон, помада цвета «я вас всех переживу».

На кухне, как всегда, уже шёл утренний цирк без страховки.

Матвей искал второй ботинок с видом археолога, которому сообщили, что искомый саркофаг кто-то надел вчера на физру.

Вера стояла у тостера и намазывала джем на хлеб так сосредоточенно, словно готовила дипломатический документ.

Федор лежал на подоконнике и изображал глубокое моральное разочарование человечеством.

Жозефина грызла пластикового фламинго, вытащенного непонятно откуда. Подозреваю, из той коробки на антресолях, где хранились вещи категории «выкинуть жалко, понять невозможно».

Игорь сидел за столом с телефоном в руке и видом человека, который уже мысленно где-то в другой жизни. Эта жизнь, судя по выражению его лица, была явно тише, глаже и обходилась без детских носков, собаки с тревожным темпераментом и жены, способной одним взглядом испортить аппетит.

— Мам, — сказала Вера, не оборачиваясь, — если папа сегодня опять не заберёт нас с танцев, я официально разрешаю тебе развестись.