Книга Правила случайных соседей, страница 63 – Эвелин Грин

Утро понедельника выдалось на удивление ясным. Петербург словно извинялся за неделю бесконечных дождей, щедро заливая мансарду холодным, но ярким осенним светом.

Марк стоял перед большим зеркалом в прихожей, привычным, отточенным движением завязывая галстук. На нем был безупречный темно-синий костюм, а на лице — выражение спокойной, профессиональной собранности. Отгулы закончились, и доктор Лебедев возвращался в свою стихию.

Лера сидела на пуфике рядом, поджав под себя ноги. На ней были её любимые рабочие джинсы со следами краски — верный знак того, что силы окончательно вернулись. Она с улыбкой наблюдала за тем, как Марк поправляет манжеты.

Он обернулся, поймал её взгляд и подошел ближе. Привычным жестом, который за эти дни стал почти рефлексом, он приложил тыльную сторону ладони к её лбу.

— Абсолютно нормальная температура, — удовлетворенно констатировал Марк. Он чуть склонил голову набок, осматривая её с ног до головы. — Пациентка Скворцова, вы официально выписаны. Строгий постельный режим отменяется.

— А карантинная зона вокруг мольберта? — Лера хитро прищурилась, поднимаясь с пуфика и обвивая руками его шею.

— Карантин снят, — Марк обнял её за талию, притягивая к себе. — Но пункт об обильном питье и теплых носках остается в силе. Если я приду вечером и увижу, что ты ходишь по паркету босиком...

— То что? Назначишь мне профилактическое поедание геометрически идеальной моркови? — со смехом перебила она.

Марк не ответил — только наклонился и поцеловал её. Долго, нежно и совершенно не по-медицински.

— Хорошей смены, — шепнула Лера, когда он отстранился. — Спасай миокарды, но не забывай обедать.

— Обещаю. До вечера.

Когда за Марком закрылась дверь, Лера налила себе большую кружку травяного чая и подошла к мольберту.

Карантин действительно был снят. На столике рядом с палитрой аккуратным рядом лежали её кисти — те самые, которые Марк с хирургической точностью отмыл растворителем в день её болезни. Ворс был мягким, чистым и готовым к работе.

Она посмотрела на начатый холст, который пришлось оставить из-за простуды. Это должен был быть пейзаж, заказанный одним из интерьерных журналов. Но сейчас, глядя на набросок, Лера поняла, что совершенно не хочет писать деревья и городские крыши. Внутри неё пульсировало совсем другое чувство, требовавшее немедленного выхода.

Лера сняла начатый холст и поставила на мольберт новый, ослепительно белый.

Она взяла в руки палитру и начала выдавливать краски. Сегодня не было места тусклым, тревожным тонам. Она смешивала теплый кадмий, глубокий кобальт, каплю золота и немного титановых белил. Включив в наушниках тихий, размеренный джаз, она сделала первый мазок.

Она писала не портрет и не пейзаж. Она писала их.

На холсте начали проступать строгие, почти геометрические линии — холодные, выверенные, сине-стальные. Они символизировали его мир: операционные, протоколы, идеальные кубики овощей и стремление к абсолютному контролю. Но эти линии не были жесткими. Они плавно переплетались с бурным, теплым, пульсирующим потоком золотых и оранжевых пятен — её миром, полным хаоса, эмоций и разбросанных вещей.

И там, где эти две стихии соприкасались, не было конфликта. Строгие линии удерживали хаос от распада, придавая ему форму, а теплые краски смягчали холодную сталь, наполняя её светом и жизнью.