Книга Клуб разбитых сердец, страница 73 – Юлия Резник

Храм я узнаю издалека. Сегодня возле него все иначе, чем в мой прошлый приход. Тогда здесь были только мы и Марфа. Сейчас же сюда, кажется, стекся весь город. Люди идут и идут — с корзинами, с детьми, с куличами и букетиками... Даже те, кто, как и я, явно не являются завсегдатаями церковных служб, идут, светло улыбаясь — сегодня Марфа точно никого не песочила. Пасха, что ли, делает с людьми что-то особенное?

Останавливаюсь у входа в лавку, где уже толпятся такие же, как я, поздно спохватившиеся эстеты. Передо мной женщина в бежевом пальто долго выбирает свечи. Я, дождавшись своей очереди, неловко кашляю и признаюсь:

— Мне бы… кулич. И яйца. И… корзинку.

Женщина за прилавком поднимает на меня быстрый, оценивающий взгляд. Наверное, у нее таких, как я, сегодня каждая вторая.

— Четыреста грамм или килограммовую?

Я зависаю. Потому что совершенно не подумала, что они могут иметь разный вес. Как человеческие грехи?

— Красивую, — выпаливаю наобум.

Женщина понимающе улыбается. Деловито кивает, достает плетеную корзинку, застеленную белой салфеточкой с кружевным краем, кладет туда кулич, яйца, еще зачем-то маленькую свечку и веточку сухоцвета. Получается так трогательно и нарядно, что я на секунду замираю.

— Вот, — говорит она. — Как раз праздничный набор.

Расплачиваюсь. Беру корзинку обеими руками и выхожу на улицу, уже не чувствуя себя настолько чужой, как раньше.

На ступенях людно. Люди крестятся. Фотографируются на фоне куполов. Одна мамочка пытается угомонить ангелочка в яркой курточке, который орет так, будто ему предстоит сеанс экзорцизма. Я машинально поправляю шарф на голове, крепче сжимаю ручку корзинки и решительно захожу внутрь.

Меня тут же окутывает теплый, густой аромат: воск, ладан, выпечка, весенний холод, занесенный с улицы с чужой верхней одеждой. И свет... Он здесь совершенно особенный — живой, золотистый, праздничный. Отблески горящих свечей скользят по иконам, лицам прихожан, по шелковым платкам женщин, по детским лбам, по седым макушкам, и всё это мерцает, дышит, переливается…

А потом до меня доходит и звук... Он окутывает. Обволакивает. Я невольно замираю у стены, прижимая к себе корзинку, чтобы не мешать никому, и прикрываю глаза.

Поет хор. Я не могу, как ни стараюсь, вычленить голос Матвея. Но… Господи, как же это красиво! Душа разворачивается. Будто кто-то осторожно расстегнул все внутренние крючки, стянувшие ее в тугой узел. Голоса поднимаются под своды, сливаются в один непрерывный поток, текут, проходя сквозь меня. На глазах выступают слезы. Осторожно убираю их пальцами.

Голоса взмывают выше. Становятся ярче, торжественнее, и кажется, я, наконец, слышу… его. Или это невозможно? Слияние безупречно! Но все-таки есть одна линия — более низкая, плотная, теплая. Не доминирующая, нет. Скорее опорная. Без нее всё остальное рассыпалось бы.

Замираю. Это он. Сто процентов. Только в нем столько внутренней силы, что у меня, дурынды, щемит под ребрами.

Боже мой.

Он и правда поет. Это и смешно, и трогательно. Сколько еще сюрпризов скрывается в этом человеке, а? Что дальше? Может, он еще и на арфе играет? Или печет куличи по дореволюционному рецепту и вышивает гладью?

Беззвучно улыбаюсь сквозь подступающие слезы и сильнее прижимаю к себе корзинку. Как же давно я не чувствовала себя такой счастливой! Даже страшно шевелиться. Будто одно неловкое движение, и все это развеется. Схлопнется. А меня выбросит в привычную суетливую жизнь.