Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 93 – Екатерина Мордвинцева

— Ты странный, — сказала она.

— Знаю, — ответил он. — Ты уже говорила.

Он смотрел на огонь.

Она смотрела на него.

На его профиль — острый, почти хищный. На его руки, лежащие на коленях. На его губы — сухие, потрескавшиеся, которые она хотела поцеловать.

Нет.

Не хотела.

Должна была.

По сценарию.

— Николас, — позвала она.

— Да?

— Я хочу кое-что сделать.

— Что?

Она наклонилась к нему.

Коснулась губами его щеки.

Так легко, так невесомо, как тогда — у алтаря, только наоборот.

Он замер.

Всё его тело — огромное, сильное, всегда напряжённое — вдруг расслабилось. Плечи опустились. Голова чуть склонилась. Он закрыл глаза.

— Зачем? — прошептал он.

— Потому что хочу, — ответила она.

— Ты не хотела раньше.

— Раньше я боялась.

— Чего?

— Себя, — ответила она. — Своих чувств. Твоих чувств. Этой… связи, которая между нами.

Глаза его были закрыты.

Он казался таким уязвимым — этот сильный, суровый человек, который выстоял против проклятия, против теней, против смерти. А против её поцелуя — не выстоял.

— Азалия, — сказал он. Голос его сорвался.

— Что?

— Я люблю тебя.

Она знала это. Он говорил раньше. В дневнике. В разговорах. В поступках. Но сейчас — сейчас это прозвучало иначе. Тихо. Почти испуганно. Как признание, которое не ждёт ответа.

— Я знаю, — сказала она.

— Я люблю тебя с первой встречи, — сказал он. — С того момента, как ты обронила перчатку на пороге библиотеки.

— Какую перчатку? — спросила она.

— Ты не помнишь? — он открыл глаза. — Я приехал к твоему отцу подписывать контракт. Ты выходила из библиотеки — с книгой в руках, с сердитым лицом. У тебя была красная перчатка — левая, с вышивкой в виде дракона. Ты обронила её, когда проходила мимо. Я поднял. Хотел отдать. Но ты ушла, не заметив.

— И ты…

— Я спрятал её, — сказал он. — Храню до сих пор. В шкатулке. Рядом с медальоном.

Азалия смотрела на него.

Она не помнила перчатку. Не помнила тот день. Не помнила, как выходила из библиотеки, как сердилась, как проходила мимо незнакомого мужчины, который смотрел на неё так, будто она была солнцем.

— Ты любишь меня с того дня? — переспросила она.

— С того самого, — кивнул он. — С той самой секунды. Я увидел тебя — и понял: вот она. Та, ради кого я готов умереть. Та, ради кого я готов жить.

— Это безумие, — сказала она.

— Я знаю, — ответил он. — Но я не могу ничего с собой поделать.

Он взял её руку.

Поцеловал.

В каждый палец — медленно, почти благоговейно.

Азалия сидела, смотрела на него — на его голову, склонённую над её ладонью, на его пальцы, сжимающие её, на его губы, касающиеся её кожи.

Внутри она ликовала.

Он ведётся, — думала она. — Он клюнул. Он признался. Он мой.

План работал. Идеально. Лучше, чем она могла представить.

Но снаружи — на лице, которое он не видел — была не радость.

Была боль.

Острая, режущая, как кинжал, который она когда-то прятала в платье.

Потому что она смотрела на человека, который любил её так сильно, что готов был умереть. Который хранил её перчатку — глупая, ненужная вещь — как святыню. Который целовал её пальцы и называл цветком.

И она делала ему больно.

Нарочно.

С холодным расчётом.

— Ты в порядке? — спросил он, поднимая голову.

— Да, — улыбнулась она. — Всё отлично.

Улыбка вышла фальшивой — она знала. Но он не заметил. Он видел только то, что хотел видеть: надежду.