Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 66 – Екатерина Мордвинцева

Я цеплялась за эту мысль, как утопающий за соломинку.

— Это актёрство. Он хочет, чтобы я поверила, что он меня любит. Чтобы я почувствовала вину. Чтобы я полюбила его в ответ.

Даже если это актёрство — оно работало.

Потому что я чувствовала.

Не любовь. Но что-то, что было на неё очень похоже.

Жалость. Стыд. Благодарность. Желание защитить.

Или просто усталость от борьбы.

—

Я не пошла к нему в тот вечер.

Сказалась больной. Элли принесла ужин в комнату, но я не ела. Сидела на кровати, сжимая в руке камень со звездой — тот, что он подарил — и смотрела в одну точку на стене.

Николас пришёл через час.

Я слышала, как он остановился у двери. Как постучал.

— Азалия?

— Я больна, — ответила я. — Не входи.

— Что с тобой?

— Ничего. Просто устала.

Молчание.

— Ты врёшь, — сказал он. — Я чувствую.

— Ты ничего не чувствуешь. Ты просто боишься, что я умру, не успев полюбить тебя.

Это было жестоко.

Я знала.

Но я хотела проверить — как он отреагирует на жестокость. Сорвётся ли маска. Покажет ли он своё истинное лицо — лицо человека, который использует меня, чтобы снять проклятие.

— Ты права, — сказал он после долгой паузы. — Я боюсь. Не только этого. Я боюсь, что ты умрёшь вообще. Даже если не полюбишь меня. Просто умрёшь — от болезни, от несчастного случая, от старости через пятьдесят лет. Я боюсь, потому что не хочу жить в мире, где тебя нет.

Я замерла.

— Это актёрство? — спросила я.

— Что?

— То, что ты говоришь. Это игра? Ты репетировал эти слова перед зеркалом?

Он помолчал.

— Я не играю, Азалия. Я никогда не играл с тобой.

— Тогда почему ты не сказал мне правду с самого начала? Почему не сказал, что любишь? Почему прятал за молчанием и правилами?

— Потому что боялся, — ответил он. — Боялся, что ты не поверишь. Или поверишь — и возненавидишь меня за эту любовь. Или, что хуже, пожалеешь. Жалость хуже ненависти. Ненависть можно пережить. Жалость — убивает.

Я встала с кровати.

Подошла к двери.

Прижалась лбом к дереву.

— Я нашла твой дневник, — сказала я. — Он упал. Я не крала.

Молчание.

— Я знаю, — сказал он.

— Ты знал, что он упадёт?

— Нет. Я знал, что ты не крала. Ты не из тех, кто крадёт.

— Я из тех, кто читает чужие дневники, — сказала я.

— Я знал, что ты прочитаешь, — ответил он. — Поэтому и писал правду.

— Ты хотел, чтобы я прочитала?

— Я хотел, чтобы ты знала, — сказал он. — Не важно, как. Важно — чтобы знала. Потому что если умру, не сказав, — это будет моя последняя ошибка.

Я открыла дверь.

Он стоял на пороге — огромный, уставший, с седыми висками и синими глазами, в которых не было пустоты. Только усталость. И боль. И надежда.

— Я прочитала, — сказала я. — «Она прекрасна, когда злится». Это обо мне?

— О тебе.

— Я не прекрасна, когда злюсь. Я страшна.

— Ты прекрасна всегда, — сказал он. — Даже когда пытаешься меня убить.

— Я не пыталась тебя убить. Я просто…

— Наливала вино, — закончил он за меня. — Я знаю. Я помню. Я всё помню.

— И ты не злишься?

— Нет.

— Почему?

— Потому что ты передумала, — сказал он. — Потому что осталась. Потому что ухаживала за мной. Потому что сейчас — стоишь здесь, в двух шагах от меня, красная от смущения, и не знаешь, что сказать.

— Я не краснею.

— Краснеешь, — улыбнулся он. — И это прекрасно.

— Перестань говорить, что я прекрасна, — сказала я. — Это сбивает меня с толку.