Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 63 – Екатерина Мордвинцева

Он сел.

Послушный, как пёс.

Это тоже было странно — видеть этого огромного, сильного, сурового человека, который подчинялся моим словам. Не потому, что я приказывала. А потому, что, кажется, ему нравилось, когда я о нём заботилась.

— Ты странный, — сказала я, укутывая его пледом (плед был волчьим, и я старалась не думать о том, сколько зверей умерло, чтобы согревать хозяина замка).

— Ты уже говорила, — напомнил он.

— Повторю. На случай, если ты забыл.

— Не забыл, — он посмотрел на меня. — Я ничего, что связано с тобой, не забываю.

Чай принесла Элли.

Мы пили молча.

Я смотрела в камин. Он смотрел на меня.

И в этой тишине было что-то новое — не враждебное, как раньше, а почти… домашнее. Как будто мы были женаты не месяц, а десять лет. Как будто проклятия не существовало. Как будто теней на стенах не было. Как будто мы могли просто сидеть и пить чай — муж и жена — и ничего больше не было нужно.

Но проклятие существовало.

Я чувствовала его — в тяжести воздуха, в холодке, который пробегал по спине, когда я отводила взгляд от огня, в пульсации кольца на пальце, которое каждый раз напоминало: ты не просто женщина, ты — часть этой истории, и история ещё не закончена.

Через пять дней Николас выздоровел настолько, что начал работать.

Он сидел в кабинете часами — разбирал бумаги, писал письма, встречался с управляющими. Я почти не видела его. Только вечером, за ужином, когда он уже не мог откладывать еду (я заставляла его есть — он подчинялся, но без аппетита).

Замок снова стал серым и холодным. Дождь вернулся. Волки выли по ночам. Тени на стенах — я поклялась, что они стали длиннее — двигались за мной следом.

Я скучала.

Не по разговорам — они были редкими и короткими. Не по его присутствию — он был рядом, за стеной, я слышала его шаги, когда он ходил по кабинету. Я скучала по тому Николасу, который лежал больной и называл меня «цветок мой». По тому, кто был уязвимым, открытым, почти нежным.

Я скучала по человеку, а не по графу.

Это было опасно.

Я знала.

Но ничего не могла с собой поделать.

Седьмой день после болезни выдался особенно тоскливым.

Дождь лил как из ведра. Ветер выл в трубах. Даже волки — и те замолкли, будто устали от этого бесконечного ноября.

Я сидела в гостиной — моей гостиной, той, что примыкала к спальне — и пыталась читать. Книга была скучной. Всё было скучным. Даже мысли — и те казались вялыми, как мухи в сиропе.

Я встала, прошлась по комнате. Семь шагов в длину, пять в ширину. Столько же, сколько вчера. И позавчера.

— Элли! — позвала я.

Элли прибежала мгновенно — она всегда была где-то рядом, как тень.

— Ваша милость?

— Где граф?

— В кабинете, ваша милость. Работает.

— Когда он закончит?

— Не знаю, ваша милость. Граф не говорит.

Я вздохнула.

— Принеси мне чаю. И печенья.

Элли убежала.

Я снова села в кресло.

И тут дверь в спальню — мою спальню, ту, которая соединялась с гостиной — открылась.

Я замерла.

В моей спальне никого не было. Я знала это — я только что оттуда вышла. Но дверь открылась сама собой. Медленно, с тихим скрипом, будто кто-то — невидимый, бестелесный — толкнул её изнутри.

Я встала.

Подошла к двери.

Заглянула внутрь.

Комната была пуста. Кровать застелена. Шторы задёрнуты. На полу — у самой двери — лежала книга.

Маленькая, потрёпанная, в кожаном переплёте.