Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 43 – Екатерина Мордвинцева

— Я вернусь через три дня, — сказал Николас, подходя ко мне.

Он был в дорожном костюме — тёмно-синем, с серебряной вышивкой, и без плаща, хотя ветер дул ледяной.

— Я не скучаю, — ответила я.

— Я не просил скучать, — он посмотрел на меня с лёгкой усмешкой. — Я просил быть осторожной. Не ходи в башню. Не смотри в глаза теням. И не флиртуй с капитанами, которых я не успел перевести.

— У меня больше нет капитанов для флирта, — сказала я. — Ты всех разогнал.

— Значит, будешь флиртовать со мной, — сказал он. — Когда вернусь.

Это было так неожиданно, так не в его духе — эта лёгкая, почти игривая фраза — что я не нашлась, что ответить.

Николас заметил моё замешательство и, кажется, сам смутился.

— Будь осторожна, — повторил он, садясь на коня.

— Будь осторожен, — ответила я.

Он кивнул и тронул поводья.

Конь взвился на дыбы — он всегда так делал, когда чувствовал, что хозяин уезжает надолго — и понёсся вперёд, за ворота, в серую мглу северного утра.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду.

А потом пошла в свои покои.

И начала готовить месть.

Магия Файервидов была слабой, но я умела делать одну вещь, которой не умел никто в этом замке.

Я умела заставлять цветы слушаться меня.

Это звучало глупо. В мире, где маги метали молнии и останавливали время, умение шептаться с розами казалось детской забавой. Но наша семейная магия была древнее, чем молнии. Она была ближе к земле. К крови. К тому, что росло и умирало, цвело и вяло.

Я могла ускорить рост цветка. Могла изменить его цвет. Могла сделать так, чтобы он зацвёл зимой или засох летом. И ещё я могла — если очень постараться — заставить его шипы расти быстрее и острее, чем обычно.

Я не знала, поможет ли это против проклятия. Но я знала, что поможет против седельной сумки Николаса.

Она лежала на лавке в конюшне — слуги должны были упаковать её и отправить следом за графом с гонцом. В ней были важные документы, письма, карты. Всё то, что нужно для поездки на границу.

Я пробралась в конюшню, когда конюхи ушли обедать.

Сумка была кожаной, тёмно-коричневой, с серебряной пряжкой. Дорогая. Прочная. Сделанная на заказ у лучшего мастера столицы.

Я достала из кармана маленький цветок.

Шиповник.

Я вырастила его сама, в своей комнате, подкармливая магией и своей кровью (каплю — только одну, для связи). Его шипы были острыми, как иглы. Его цветы — бледно-розовыми, почти белыми.

— Расти, — прошептала я, касаясь пальцами лепестков. — Расти быстрее. Стань острее. Проникни туда, куда я не могу проникнуть.

Шиповник задрожал.

Его стебель удлинился, потянулся к сумке, обвил пряжку. Шипы — маленькие, незаметные — вонзились в кожу, прокалывая её, оставляя крошечные дырочки.

Я улыбнулась.

— Хороший мальчик, — прошептала я цветку. — Теперь жди. Когда сумку откроют, шипы выстрелят. Не смертельно. Но больно. И очень неприятно.

Я спрятала цветок в складках кожи, там, где его никто не заметит, и выскользнула из конюшни.

Никто меня не видел.

Никто не знал.

Кроме меня и цветка, который теперь ждал своего часа.

Проклятие проснулось через три часа.

Я сидела в гостиной, читала книгу — ту самую, о магии крови, которую нашла в подземной библиотеке — и чувствовала, как кольцо на моём пальце начинает теплеть.

Сначала медленно.

Потом быстрее.