Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 113 – Екатерина Мордвинцева

Он повернулся к ней.

Взял её за руку.

— Любовь не уходит, — сказал он. — Она меняется. Из огня превращается в тепло. Из бури — в тихий ветер. Из проклятия — в благословение.

— Ты говоришь как поэт, — усмехнулась она.

— Я чувствую как поэт, — ответил он. — Когда рядом с тобой.

Она прижалась к нему.

— Обещай мне кое-что, — сказала она.

— Что?

— Что если я умру раньше тебя — ты не последуешь за мной сразу. Поживёшь. Для Лианоры. Для себя. Для тех, кто останется.

Он молчал.

Долго.

— Обещаю, — сказал он. — Но только если ты пообещаешь то же самое.

— Обещаю, — сказала она.

— Врёшь, — сказал он.

— Вру, — согласилась она. — Но я стараюсь быть честной.

— Это главное, — сказал он. — Стараться.

Он поцеловал её в лоб.

Она закрыла глаза.

И уснула — спокойно, без снов, без страхов.

Впервые за долгое время.

Утром Азалия проснулась от того, что Лианора плакала в соседней комнате.

— Я сам, — сказал Николас, вставая с кровати. — Поспи ещё.

— Не хочу спать, — ответила она. — Хочу быть с вами.

Он улыбнулся.

— Тогда иди. Но сначала — поцелуй.

Она поцеловала его.

Коротко, по-утреннему, но тепло.

— Готов, — сказала она.

— Готов, — ответил он.

Они вышли в детскую.

Лианора сидела в кроватке, растрёпанная, красная от крика, с мокрыми щеками. Увидев родителей, замолчала — на секунду, чтобы набрать воздух для следующего вопля.

— Тише, маленькая, — сказал Николас, беря дочь на руки. — Папа здесь.

Девочка всхлипнула — и прижалась к нему, уткнувшись носом в шею.

— Она тебя любит, — сказала Азалия.

— Она любит нас обоих, — поправил он. — Просто я лучше пахну.

— Ты пахнешь конюшней, — усмехнулась она.

— А ты — фиалками, — ответил он. — Но пахнешь, когда спишь.

Она взяла дочь у него из рук.

Лианора улыбнулась — беззубым ртом, счастливая, что её держит мама.

— Ты моя медная головка, — прошептала Азалия. — Ты моя седая прядь. Ты моя жизнь.

— И моя, — сказал Николас, обнимая их обеих.

Они стояли так — посреди детской, среди игрушек и пелёнок, в утреннем свете, который пробивался сквозь шторы.

И это было счастье.

Не громкое, не яркое, не на грани смерти и жизни.

Простое. Тёплое. Настоящее.

— Я люблю вас, — сказал Николас.

— Мы знаем, — ответила Азалия.

— Знаете, но всё равно приятно слышать, — сказал он.

— Приятно, — согласилась она.

Она поцеловала его — долго, нежно, как в тот вечер, когда проклятие сломалось.

И фиалки на подоконнике зацвели ярче.

Будто радовались за них.

Будто знали, что всё будет хорошо.

После завтрака они пошли гулять.

Замок Бейвуд утопал в садах — тех самых, которые Николас разбил за два года. Яблони, груши, вишни — всё цвело, благоухало, радовало глаз. Азалия никогда не думала, что север может быть таким красивым.

— Ты знаешь, — сказала она. — Я хочу, чтобы Лианора выросла здесь.

— Здесь она и вырастет, — ответил он. — Это её дом.

— И наш, — добавила она. — Навсегда.

— Навсегда, — повторил он.

Они шли по аллее, усыпанной лепестками. Лианора сидела в слинге у Азалии на груди и вертела головой — смотрела на цветы, на птиц, на облака. Мир был большим и интересным. Мир был добрым.

— Николас, — сказала Азалия.

— Да?

— Ты когда-нибудь жалел, что проклятие снялось? Что мы стали обычными?

— Нет, — ответил он. — Никогда.

— Даже когда скучно? — спросила она.

— Скука — это когда ничего не происходит, — сказал он. — А у нас всегда что-то происходит. То Лианора режет зуб, то замок падает, то ты начинаешь меня ревновать к служанкам.