Книга Месть. Холодное блюдо любви, страница 107 – Екатерина Мордвинцева

— Что делать?

— Не знаю, — ответила она. — Но мы должны закончить.

— Как?

Она смотрела на него.

В темноте его глаза светились — не человеческим светом, чем-то другим. Той синевой, которую она видела в день свадьбы. Той пустотой, которая оказалась не пустотой, а болью. Не болью — любовью.

— Ты должен попросить меня, — сказала она.

— О чём?

— Прокляни меня, — сказала она. — По-настоящему. Искренне. За то, что украл тебя. За то, что заставил тебя чувствовать то, чего ты не хотела. За то, что впустил меня в свою жизнь, в своё сердце, в свою душу.

Он смотрел на неё.

— Ты хочешь, чтобы я проклял тебя? — переспросил он.

— Да, — ответила она. — Но не ненавистью. Любовью.

— Любовью нельзя проклясть, — сказал он.

— Можно, — ответила она. — Если любить так сильно, что это становится ядом. Если любить до смерти. Если любить вопреки всему — проклятию, теням, страху, себе.

Он молчал.

Долго.

Так долго, что она услышала, как её сердце бьётся в унисон с его. Как кровь течёт по венам — её, его, их общая. Как тени на стенах затихают, подчиняясь чему-то большему, чем проклятие.

— Азалия, — сказал он. — Я не могу тебя проклясть. Я люблю тебя. Даже сейчас. Даже после всего, что ты сделала.

— Тогда позволь мне проклясть тебя, — сказала она. — Я умею.

Она подошла к нему.

Встала на цыпочки.

Обхватила его лицо руками — окровавленными, дрожащими.

— Я проклинаю тебя, Николас Бейвуд, — сказала она.

И поцеловала его.

Не в щёку, как тогда, в библиотеке. Не в лоб, как прощание. В губы.

Глубоко. Долго. Так, как целуют только перед смертью. Или перед жизнью — новой, другой, той, которую они не знали никогда.

Сначала он замер — не двигался, не дышал, только смотрел на неё широко открытыми глазами. А потом — обнял. Прижал к себе. Ответил на поцелуй — нежно, отчаянно, безнадёжно.

Они целовались в темноте, среди теней и волчьих шкур, среди древних проклятий и старой крови. Они целовались, будто завтра не наступит. Будто они уже умерли и теперь живут где-то между мирами — там, где нет проклятий, нет страха, есть только они.

Азалия отстранилась первой.

— Я проклинаю тебя своей любовью, — сказала она. — Я буду любить тебя так сильно, что ты никогда не умрёшь спокойно. Ты будешь просыпаться по ночам и думать обо мне. Ты будешь искать меня в каждом лице, в каждом запахе, в каждом звуке. Ты будешь жить — даже когда захочешь умереть. Потому что я не отпущу тебя. Никогда. Слышишь? Никогда.

Она говорила, а слёзы текли по её щекам — горячие, настоящие, не наигранные.

— Проклятие не выдерживает честной силы, — сказала она. — Ты говорил. Я проверю.

Она поцеловала его снова.

И в этот момент — в момент поцелуя, в момент проклятия, в момент любви — что-то сломалось.

Не в них.

Вокруг них.

Тени на стенах закричали — высоко, тонко, как умирающие звери. А потом исчезли. Растворились. Словно их никогда не было. Волки за окном замолчали — разом, как по команде. Свечи зажглись сами собой — десятки, сотни свечей, которых здесь не было раньше. Огонь в камине взревел — ярко, жарко, почти ослепительно.

Проклятие умирало.

Азалия чувствовала это — как оно отпускает его грудь, как вытекает из его крови, как покидает камни замка, оставляя их чистыми, свободными, обыкновенными.

Николас пошатнулся.

Она поддержала его — обняла, прижала к себе, чувствуя, как он тяжело дышит, как его сердце бьётся — ровно, сильно, не так, как раньше.