Книга Ярл для чужеземки, страница 25 – Сур Шамс

Наконец, с видом человека, пробующего неизвестный яд, он откусил маленький кусочек.

Эффект был мгновенным. Его глаза, узкие и хитрые, внезапно округлились, стали огромными, как у ребенка. Он замер, переставая жевать, его челюсть отвисла. На его лице отразилась целая гамма эмоций: шок, недоверие, а затем — чистое, ничем не разбавленное изумление от незнакомого, неслыханно сладкого вкуса, который расплывался по языку. Это был не просто вкус еды. Это был вкус иного мира, невозможный, волшебный.

Он проглотил, медленно, задумчиво, словно пробуя послевкусие. Его взгляд на шоколадку изменился. Исчезло подозрение, исчезла небрежность. В его глазах вспыхнула жадность, дикая и неприкрытая, а за ней — тот самый суеверный страх, на который я и рассчитывала. Этот дар был слишком странным, слишком совершенным, чтобы быть творением человеческих рук. Значит, правда — от духов.

Он быстро, почти жадно, сунул остаток шоколадки за пазуху, пряча сокровище от глаз своих же воинов, которые смотрели на него с немым вопросом и слюной на губах.

— Хм... — он крякнул, пытаясь вернуть себе невозмутимость, но его голос звучал сдавленно, а взгляд избегал встречи с Торвином. — Дар принят.

Он сделал паузу, обретая равновесие, и его тон снова стал колким, но уже без прежней уверенности.

— Мы уходим с миром. — Он бросил последний взгляд на Торвина, и в нем уже не было ярости, а лишь холодная обида и предупреждение. — Но помни, Торвин, у духов бывает разное настроение.

С этими словами он резко развернулся и, не оглядываясь, вышел из длинного дома, уводя за собой своих ошеломленных и разочарованных воинов. Дверь захлопнулась, оставив зал в гробовой тишине.

И тогда взгляд Торвина медленно, очень медленно перевелся на меня. В его глазах не было ни гнева, ни благодарности. Было лишь глубочайшее, немое изумление и немой вопрос, витавший в воздухе между нами: *Что, черт возьми, это только что было?*

* * *

Торвин наблюдал, как Ульфрик прячет остаток «дара» с жадностью крысы, прихватившей единственный кусок сыра, и чувствовал, как почва уходит из-под ног. Его расчет, его готовность к бою, его политические маневры — все это оказалось ничтожным перед каким-то коричневым куском... чего-то.

Он видел, как изменилось лицо врага. Как звериная злоба сменилась сначала шоком, потом жадностью, а затем — тем самым животным, суеверным страхом, который был куда надежнее любой клятвы или угрозы. Ульфрик ушел не потому, что испугался силы мечей. Он ушел потому, что испугался чего-то необъяснимого. Неизвестного.

И это неизвестное принесла с собой она. Эта тщедушная, испуганная девчонка, которая сейчас стояла перед ним, вся белая как полотно, и, казалось, сама не верила в то, что только что произошло.

Его взгляд скользнул по ее лицу, ища хоть намек на обман, на хитрость, на скрытый умысел. Но нашел лишь отражение своего собственного недоумения. Она не понимала, что сделала. Или понимала слишком хорошо?

Он медленно провел рукой по лицу, чувствуя внезапную, оглушительную усталость. Война была отсрочена. Но она сменилась на нечто иное. На игру с правилами, которые он не мог постичь. И его единственной нитью в этом новом мире была она. Его немая, испуганная, невероятная провидица.

Шум отступающих шагов клана Волка затих за тяжелой дверью, и в длинном доме воцарилась гробовая, звенящая тишина, напряженная. Воздух все еще был густ от невысказанных угроз и запаха страха.