Книга Серебряные нити Шардена. Пепел и тис, страница 105 – Мари Ларина

Дело, как водится, мигрировало из Департамента Улиц и Времён — ведомства, где главой был не кто иной, как сама Рихтарж Иль-де-Вирела, Майэ Секали. Люди этого департамента занимались одним — чтобы город не погряз в хаосе и не превратился в грязное болото. Они стерегли порядок: улицы сияли чистотой, городские праздники проходили с точностью механизма, градусы в воздухе не превышали установленной нормы, вода в каналах и реках оставалась прозрачной, кусты были идеально подстрижены, птички — накормлены, коты — пристроены, а городские часы показывали идеально точное время.

Вот и настал момент ежеквартальной проверки качества воды в Капрейском канале. Уличники, те ещё скрупулёзные алхимики, собирали пробы, отдавали их в руки исследователей. Но помимо химических анализов, требовались ещё и живые отзывы — ведь кто лучше жителей водного царства расскажет, как обстоят дела в канале, нет ли у них претензий?

Но, как это обычно бывает, уличники были мастерами посылать на эту работу «внутренников» — тех самых, кто чесал языками, плёл сплетни и устраивал беседы со всеми подряд — почти никакой грязной работы. А что, собственно? Говорить — дело проще некуда, и за это платят.

Эльса поначалу ворчала, ворчала, будто в ней поселился старый кот, которого вытащили на улицу под дождь. Но когда я вдруг появился рядом, она вздохнула и, получив от меня согласный возглас на вопрос о том, хочу ли я поговорить с русалкой — позвала меня с собой. И, мы отправились — по улицам, что пахли мокрым камнем и зелёной свежестью, где под ногами хлюпала дождевая вода, а ветер играл с мокрыми листьями, как с шелковыми лентами, вплетая мелодию промозглого вечера в нашу тихую страну городских теней.

Ах, весна — этот бесстыдный художник, что мазками нежности и света расписывает мир, и серые рабочие будни ей не помеха. Добрались мы до Капрейского канала без особых приключений — лишь напугали нахохлившуюся стаю ворон, взгромоздившихся на цветущие ветви, словно черные пятна на нежно-розовом холсте. Их карканье — резкое, острое, будто недобрый привет — сопровождало нас почти до самой водной глади, куда мы спустились по каменной лестнице, застывшей под вековым мхом и покрытой каплями свежего весеннего дождика.

Но тут началось настоящее представление — видимо, в отместку за переполох, вороны сообщили в небесную канцелярию, и там решили свести с нами счёты без лишних церемоний.

Русалки Капрейского канала — далеко не невинные ангелочки, а плутовки и озорницы, мастерски играющие и дурачащиеся, как дети под цветущими ивами. А если парней ловили — то не жалели, иногда даже топили без особого сожаления. А эта чешуйчатая гадюка — извините, главная среди русалок, — стройная, как тростник, с кожей, переливающейся всеми оттенками лунного серебра и зелени водорослей, — узнав, что мы пришли не за танцами и песнями, а с серыми бумагами и скучными допросами, надулa пухлые губы, словно капризный котёнок, который только что лишился последней рыбки.

Её глаза — глубокие, цвета морской бездны, играли хитростью и озорством, а длинные волнистые волосы, цвета тёмного янтаря, лениво струились по плечам и плескались в воде, будто шёлковый водопад. И тут она лопнула хвостом по воде, как повариха венчиком по тесту — и — бац! — втянула Эльсу прямо в прохладные объятия канала, прямо с каменных ступеней, где стояла уже только я, успевшая лишь хлопнуть ресницами.