Книга Бес лести предан, страница 119 – Элиот Лилит

Глухой крик разбился о жадный черный дым. Голубые глаза закатились. По пальцам к локтю пробежала сладкая дрожь. Огонь лился и лился, оставляя на искаженном ужасом лице темные разводы.

«Еще, – умолял шепот в ушах. – Больше. Дай нам больше».

Никогда еще его не наполнял такой восторг. И – такой ужас. Гнилые пятна вспыхивали на коже императрицы, как метки прокаженного. Она задыхалась, округлые плечи тряслись, руки барабанили по одеялу.

Он был смертью, отнимающей жизнь.

Он был жаром, разгоняющим холод.

Он был тьмой, тушащей свет.

Он был бесом.

Страшным усилием Алексей оторвал руку от сдавленных губ. На ладони остались блестящая полоска слюны и несколько капель крови, пошедшей у императрицы носом. Дородное тело тяжело осело, продавливая мягкую перину. Императрица еще дышала, но все ее тело покрывали черные подтеки, узоры проникшей внутрь гнуси. Вокруг рта расплылось гнилое пятно в форме его ладони. Грудь под ночной рубашкой ходила ходуном, посиневшие губы обводили слоги, но Алексей знал: глаз она уже не откроет.

Ликование удачливого охотника, упоение силой и властью – все померкло, стоило бросить взгляд за окно. Бесов было так много… Они мчались на его торжество, на его черное гнилое счастье.

Скоро рассвет. Нужно убираться из дворца, найти лошадь и мчать из города во весь опор. Только куда?

Он хотел домой. Чтобы мать еще раз обняла его и сказала, что он славный сын и она любит его, несмотря ни на что. Но Алексей знал, что дома легче не станет. Он уже давно слишком взрослый, и материнские утешения не уймут едкий жар в груди, не разгонят ночь, снова застлавшую взгляд. Только один человек мог даровать ему прощение. Или положить всему конец. Любой исход Алексей примет с благодарностью.

Когда Алексей подъехал к Гатчине, ливень стоял такой непроглядной стеной, что на заставе его не видели, пока он не вынырнул из серой завесы прямо перед караульными. А, увидев, не сразу узнали. Он не ответил на приветствие – молча поехал дальше, понукая усталую лошадь. Копыта хлюпали в грязи.

Во дворе никого не было, только часовые мужественно терпели холодный ветер с дождем, замерев под отвесом крыши. Алексей и мимо них прошел не глядя.

На начищенном до блеска полу он оставил цепочку грязных следов. С вымокшего плаща текло на ступени. Алексей продрог до костей, и все равно казалось, будто изнутри его жгут черные угли. Меж посиневших пальцев таились приставшие, да так и не смытые кусочки засохшей крови.

Он впервые убил человека. Не на войне, не на дуэли, не в пылу сражения. В спальне. Пока был пьян черной силой, это казалось ерундой – какая разница где и как? Смерть – это смерть, и смерть – это он. И разве она не заслужила? Разве по всей империи не нашлось бы тысяч, сделавших бы на его месте то же?

Властная императрица на украденном троне, которую льстивые языки нарекли «Великой». Старуха в ночной рубахе, хватающая ртом воздух, точно выброшенная на берег рыба.

«Она убила своего мужа. Она бы и сына своего убила».

Так что же в этом неправильного? Что же в этом черного?

Он. Он – Темный. Черные руки и черное сердце. Черные глаза и черные помыслы.

Он.

В кабинете трещал камин. Цесаревич, окутанный теплым золотистым светом, сидел в кресле с книгой в руках, но, заслышав шаги, вскинул голову, точно вспугнутая птица. За его спиной равнодушно взирал на вошедшего портрет покойного императора.