Книга Светлее дня, страница 55 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

Водоворот пыли, камней и сухих водорослей скрывает Иву от взгляда. Баламут что-то кричит, но без толку. На землю падает разбитая в щепки дека, а за ней – обломки смычка.

* * *

Когда стихает буря, сирены ещё долго воют на набережной. Оглохший город не шевелится – приходит в себя, щурясь выбитыми стёклами витрин. Под мостом остаётся тело: ещё одна жертва урагана, имя которой наверняка установят и внесут в списки. Быть может, свяжутся с родными, если найдут их.

Одиночество – тяжёлое бремя. Хоть в чём-то стихийный дух был прав.

Баламут шагает тяжело. Сердце бьётся часто, когда он опускается на колени рядом с тонкой фигуркой. Осторожно убирает волосы с лица: бледные щёки, ресницы не дрожат.

Он подхватывает Иву на руки – лёгкую, будто сотканную из перьев.

Шаг по ступеням наверх, и ещё один, и ещё… Он не согласен с тем, что мученицы должны гореть на кострах. Он не знает, как это облечь в слова, но справедливость – в том, чтобы жить. Петь. Вытаскивать со дна таких, как он. Возвращать память и дарить надежду.

На другом берегу звонит колокол. Первые капли дождя падают на перила, скамейки и столбы фонарей. Порванное платье из голубого становится синим.

— Скрипка… – шепчет сирин, едва размыкая губы. – Дед расстроится.

— У меня дома есть варган. На басу играть научу… Если серьёзно – купим тебе новую.

Баламут замолкает: Ива спит у него на руках.

Дождь идёт долго, до самого вечера, а на закате над Ксержинкой вырастает радуга.

Всю дорогу до деревни Мишка был тихий, поникший. «На природу его вывезите – хоть какая-то польза будет. А так – ничего не сделаешь», – развёл руками врач. Мне тогда хотелось завыть, забиться в истерике от этих слов, но пришлось сдержаться. Сын как раз подходил к нам, бережно неся перед собой пластиковый стаканчик с дешёвым растворимым какао. Доверчиво посмотрел сперва на доброго дядю доктора, потом – на папу-волшебника.

— А о чём вы тут разговариваете?

— Об отпуске, Мишута. – Я подмигнул и потрепал его по светлым спутанным волосам. Сынок довольно прищурился и заулыбался.

Врач, наблюдавший за нами, искусственно заулыбался в ответ. Извинился передо мной одними глазами и убежал в палату, сославшись на вызов. Я проводил его тоскливым взглядом.

И как мне одному тут?..

— Ну что, к бабушке поедешь, богатырь?

— Да-а-а-а!

И вот мы едем к бабушке и дедушке, а с собой у нас бутерброды в целлофане и верный плюшевый Барон под мышкой. Мишка то считает коров, то увлечённо расправляется с цифровыми врагами на телефоне – но это когда хорошо себя чувствует. А большую часть дороги он дремлет или молча смотрит в окно, в небо – и пусть я не вижу этого, но каким-то необъяснимым образом чувствую.

Наконец мы свернули направо, и наш «Мерс» покатил по ухабам вдоль огромного поля. За полем был лес, а там и до деревни рукой подать. Едва мы съехали с трассы, Мишка оживился.

— Скоро уже приедем, да? – спрашивал он, провожая взглядом пастухов, коз и деревенских на велосипедах.

— Вот уже почти, – соглашался я, стараясь вести машину как можно более аккуратно.

Сбоку мелькали небольшие приземистые домики, вокруг которых сновали люди и скот. Кое-кто, узнавая меня, махал рукой. А ещё везде было необычайно много детей.

«Мишке компания будет, – подумал я, снижая скорость. – Вон детворы сколько».