Книга Светлее дня, страница 54 – Ирина Родионова, Дарина Стрельченко, Ольга Цветкова, и др.

— Ты не задумывался, что всё – буквально всё, что мы делаем в жизни, – направлено, во-первых, на поддержание жизни, а во-вторых – на избавление от одиночества? В этом мы ничем не отличаемся от людей.

Баламут кивает. Стихийники не могут отказаться от своей природы: они устраивают пожары, наводнения и бури, потому что хаос вечен. Жизнь и смерть, энтропия и порядок. Чаши весов должны балансировать на одном уровне.

— Вы уже причинили достаточно вреда.

— Где пролегает «достаточно»? Кто измеряет, ты? – Улыбка простофили исчезает, черты Витряника ожесточаются. Он поднимается навстречу Баламуту. – К тому же Луиза меня подвела. Отпустила тебя, решив, что лишение памяти – достаточная мера.

Он извлекает из кармана чёрную бусину размером с перепелиное яйцо.

— Это всё, что от неё осталось. – Пальцы сминают сосуд с заключённым внутри духом лихорадки. – Таких, как она, много. Иначе люди не умирали бы ежедневно – тысячами, по всему земному шару…

— И что потом? Разметаешь Ксержин и отправишься дальше?

— Как и всегда. – Он пожимает кривыми плечами. – Ты ещё можешь уйти. Переждать бурю где-нибудь… Мы больше не встретимся.

— Верно. – Баламут зеркалит кривую ухмылку. Прикидывает, сколько метров отделяет его от границы заслона, и откупоривает в кармане бутылёк с болотной водой. До реки – рукой подать, но вобрать её силу он не сможет. Не тот путь выбрал.

У него остаётся две секунды. Баламут рывком преодолевает расстояние до Витряника и вкладывает в удар не только человеческую силу, но и заклятье, усиленное Ведогоном.

Будь эта драка обычной, второго удара бы не потребовалось, но стихийник, падая на землю, заливается смехом. Заслон срывает, и хохот, усилившийся в сотню раз, превращается в безудержный сонм голосов: вой, свист, вопли сирен, хруст ломающихся на берегу деревьев, лязг подпорок – всё сливается воедино и обрушивается на Баламута. Звонко бьётся стекло.

Затем раздаётся хлопок: мир сворачивается, переставая быть.

* * *

Смерть не поёт колыбельные. Не приходит спасительным дождём, звучащим всё выше, надрывнее, мощнее, прежде чем… нет, не оборваться. Никакой недосказанности в этот раз. Мелодия продолжает расти, выходя за мыслимые пределы. Это уже не водопад, а цунами, несущееся из океанских глубин.

Он открывает глаза.

Ива стоит на верхней ступени лестницы. Голубое платье – словно парус на ветру. Ленту сорвало, и волосы хлещут по лицу.

Зажмурившись, она делает шаг, и ещё один, и ещё… Продолжает играть, пребывая в двух мирах одновременно: в этом и том, куда залетают только птицы. Её музыка – не просто набор нот, это совершенство, воплощённое через девичьи пальцы и старый деревянный инструмент. Частица гармонии посреди хаоса.

Баламут почти чувствует, как качаются чаши весов. Он силится встать, но его отбрасывает следующим порывом ветра.

Иву тоже отрывает от земли. Она зависает посреди вихря, как хрупкая фигурка – не из бьющегося фарфора, а из слоновой кости. Она крепкая. Баламут мысленно просит не отдавать всё до последней капли.

«Нельзя себя целиком оставлять, говорил же… Так и кончиться можно. Ну, лежи теперь, отдыхай…» – слова отца пробиваются сквозь рокот. Крик Витряника, потерявшего живую оболочку, распадается на сотни голосов.