Книга Материнская плата, страница 102 – Софа Вернер

Когда я вернулась из уборной, «староста» уже выключила свет и громко шикнула, чтобы я тоже поскорее ложилась.

Криса спала, вымотанная дорогой. Она лежала на нижней койке, свернувшись в клубок, и я присела рядом. Постаравшись отыскать среди всего отчаяния немного нежности для дочери, я погладила пушистый висок, поправила одеяло, натянув его хорошенько до шеи, и осторожно расплела мною же собранную неумелую косичку, чтобы волосы на затылке не тянулись. Затем осторожно легла рядом с ней и почти перестала дышать, чтобы сдержать слёзы.

Прошло много лет, а я так и не смогла свыкнуться с мыслью, что Криса – моя дочь, где слово «моя» выделено всеми возможными способами. Я взяла за неё ответственность, обеспечивала потребности, старалась понять и при этом не лезть, но в итоге осталась на краю узкой кровати, с которой, как с обрыва, могла сорваться сразу насмерть. Я до того боялась стать ей несправедливо жестокой матерью, что осталась отстранённой и чужой, как ушедший в раннем детстве за хлебом отец. Неизвестно, что хуже, нелюбовь или ненависть, но дети точно нуждаются в ином. Я сама была такой – смотрела на маму и ждала, что она вдруг повзрослеет, перестанет молиться в углу, найдёт работу получше. Потом как-то разбогатеет, купит мне тот чёртов смартфон в кредит, и в колледже благодаря этому перестанут унижать. Мечтала, что она от меня с высшим образованием отстанет, что самоизоляция закончится, и я съеду, вообще уеду очень далеко и, наверное, никогда не вернусь.

Всё могло бы быть не так уж и плохо, если бы нам досталось время поспокойнее. Если бы жизнь не шла через жернова с шипами, а я хоть иногда имела бы возможность выбирать, останавливаться, оглядываться, побывать в тишине, без вечно зудящего экрана. Мне пришлось медленно вдохнуть и выдохнуть, чтобы не шмыгать носом из-за жалких слёз, рвущихся без спроса. Я ощущала на себе не то незримую бетонную плиту, не то пласт могильной земли, которую я из ладошки сыпала на гроб бабушки, ушедшей несправедливо рано из-за COVID-19. Винить было некого – я себя и зарыла.

Я обняла Крису со спины, чтобы заткнуть пустоту внутри хотя бы ею. Она слегка воспротивилась: завозилась в одеяле, возможно, испугавшись того, что проснулась в незнакомом месте. Мне пришлось тихо усмирить её – прижать к себе теперь лицом и зашептать что-то бездумное и доброе. Пока Криса хныкала, я старалась убедить нас обеих в том, что всё будет хорошо, но сама не верила в то, что говорю. Она упёрлась мне в грудь, сердце не задрожало и не заболело почему-то, хотя, как мне всегда казалось, именно так реагировали на слёзы обычные матери. И я подумала, что ничего странного со мной не произошло, я просто рациональная и сдержанная, а затем заплакала оттого, что ничего, кроме жалости к себе, не чувствовала.

— Хочу к маме, – детским сонным голоском пролепетала Криса.

— Я здесь, вишенка, мама рядом, – тихо ответила я.

— Нет, маму забрали, – уже громче заныла она. – Забра-али-и ма-аму…

Меня сковали и дрожь, и судорога, и страх. Я выпрямилась и осторожно приподняла голову, попытавшись в темноте найти отблеск глаз наблюдателей. Казалось, что все спали, но я-то знала – каждая бдит за своего птенчика в чуткой дремоте.

— Что ты такое говоришь? – Я растерянно потрясла дочь за плечо. – Я здесь, меня никуда не забрали.