Книга Ухожу к бывшей жене, страница 44 – Елена Валерьева

— Уже люблю её.

— Она умерла три года назад.

Слова упали между нами тяжело и тихо. Я застыла. И вдруг почувствовала, как всё внутри моментально меняет тон. Потому что есть боль, после которой уже не хочется кокетничать. Хочется быть бережной.

— Прости, — сказала я.

— Не за что. Ты не знала.

Он говорил спокойно. Без позы. Но в глазах у него вдруг появилось что-то очень глубокое, тёмное, взрослое. И именно в эту секунду я поняла, почему в нём так много тишины. Не холодной. Той, что бывает у людей, которые уже пережили то, после чего суетиться бессмысленно.

— После этого, — продолжил он, — я как-то резко перестал терпеть фальшь. И понял, что жизнь не такая длинная, как мы любим думать. Поэтому если мне кто-то нравится, я предпочитаю не строить из себя равнодушного стратегического идиота.

Я смотрела на него и чувствовала, как у меня снова сбивается ритм внутри. Очень некстати. Очень по-женски. И очень по-настоящему.

— Мне страшно, — сказала я вдруг.

Он не удивился.

— Из-за меня?

— Из-за себя рядом с тобой.

Честно. Очень честно. Настолько, что я сама чуть не задохнулась от собственной откровенности. Но Максим только чуть наклонился вперёд и спросил:

— Почему?

Я облизнула губы. Медленно.

— Потому что ты мне нравишься быстрее, чем я себе разрешала.

И он замер. Совсем. Как будто тоже не ожидал от меня такого выстрела в лоб. А потом очень тихо сказал:

— Хорошо.

Я даже нахмурилась.

— Что — хорошо?

— Хорошо, что ты это сказала. Значит, я не один рискую.

Боже. Вот как с ним вообще разговаривать.

Как не смотреть на его руки, когда он держит чашку.

Как не прислушиваться к голосу.

Как не провалиться в это всё, едва успев вылезти из предыдущей боли.

Никак, видимо.

Никак.

Глава 16

Глава 16

Домой после кофе я вернулась в таком состоянии, будто меня не напоили капучино, а аккуратно, без анестезии вскрыли и зашили обратно другим швом. Снаружи я была вполне обычной: пальто, шарф, сумка, уставшая женщина после рабочего дня.

А внутри…

Внутри было тихо, страшно и очень живо.

Максим меня не поцеловал.

Не взял за руку.

Не полез в душу глубже, чем я позволила.

Он просто довёз меня до дома, вышел из машины, открыл мне дверь и на прощание сказал:

— Я не тороплюсь. Но и делать вид, что мне всё равно, не буду.

И вот от этой фразы у меня теперь внутри всё и жило отдельной жизнью.

— Ну? — спросила Вика, едва я вошла.

— Господи, ты вообще когда-нибудь не караулишь меня у двери?

— Нет. Это у нас наследственное.

— У нас, — поправила я. — У тебя — это ещё мило. У меня — уже патология.

Она стояла в коридоре, в носках, с телефоном в руке и выражением лица следователя, который готов и сочувствовать, и добивать фактами.

— Ну? — повторила она.

Я сняла пальто. Поставила сапоги. Очень медленно повесила шарф, как человек, который тянет время перед признанием в государственной измене.

— Мы пили кофе, — сказала я.

— Это я и так поняла. Вы что-нибудь ещё делали?

— Разговаривали.

— Уже подозрительно.

— Вика!

— Что? Молчание — не самый частый формат между мужчиной и женщиной, которые нравятся друг другу.

Я посмотрела на неё. Очень внимательно.

— Кто тебе сказал, что мы нравимся друг другу?

Она закатила глаза так драматично, что подростковая премия за презрение к очевидному была бы у неё в кармане.