Книга Измена. Всё, что от нас осталось, страница 63 – Тина Джель

— Когда я сына смогу увидеть?

Впервые поднимает на меня взгляд. Смотрит. Серьёзная, ни намёка на улыбку.

— До нашего отъезда можешь в любой день, можно вечером или в выходной. Выбирай сам какой выходной. Мне без разницы, я подстроюсь. А так, хотела бы уехать, как можно быстрее. Как быстро ты сможешь мне всё сделать?

— Варвара когда вылетает? — забыл у неё спросить.

— Кажется в эти выходные, если билеты купили. Сейчас уточню, — телефон достаёт.

— Давай я сам, — предлагаю, но она оказывается быстрее.

— Варь, вы когда вылетаете? Я тут папу твоего напрягла, чтобы он согласие мне сделал пошустрому на Дёмку..., - замолкает, слушает внимательно. Взгляд свой на меня поднимает...недобрый. Сбрасывает звонок. — Ты знал? — как на врага народа смотрит.

— Что? — делаю удивлённое лицо, как и положено в таких ситуациях.

— Ты знал, что согласие твоё не требуется для поездки в Черногорию?

— Ну я думал, тебе важно моё личное согласие, — пытаюсь отшутиться.

— Чего ты добиваешься Кох? — истерично взвизгивает, а я морщусь. — Что не нравится, когда я кричу? — продолжает в том же духе...

— Успокойся, — пытаюсь положить свою ладонь на её, — выдёргивает руку и продолжает ещё громче:

— Когда-то Кох, в самом начале нашей совместной жизни, ты меня просил: «только не ори, скажи спокойно, если тебя что-то не устраивает. Я всегда тебя выслушаю, постараюсь понять...» Я запомнила это, и как бы мне дерьмово не было, старалась говорить с тобой спокойно...всегда. Ты меня слышал Кох? Хоть что-то слышал из того, что я тебе говорила? Или тебе было плевать на меня всегда? — кричит.

Потираю пальцами переносицу, пытаясь успокоиться и не сорваться. Не помню, чтобы я ей это говорил. Но да, она права, когда на меня начинает орать баба, могу сорваться.

И она никогда не устраивала мне истерик, контролировала себя всегда. Если даже и переходила на крик, то быстро остывала, успокаивалась.

Мать часто орала на меня в детстве. Бить не била, но истерики закатывала знатные. Меня вымораживало от её воплей.

Сейчас, с возрастом, понимаю её, а тогда не мог, не понимал. Ненавидел её, в такие моменты. Хотелось заткнуть её чем-нибудь. Сбежать..

Отец мой из дальнего плавания так и не вернулся. Непросто ей было меня одной растить. Бывало, привязывала меня маленького к лавочке перед парикмахерской, пока клиента обслуживала. Оставить было не с кем. Я лазил вокруг лавочки этой, бычки собирал, жрал их. В перерывах она выбегала, бычки из моего рта выковыривала, по заднице шлёпала для профилактики и убегала опять деньги зарабатывать. Когда подрос, легче не стало. Жизнь свою она так и не устроила: то один мужик, то второй. Я по городу мотался сам по себе, пока она жизнь личную пыталась наладить в нашей однушке. Добрая ходила, весёлая, пока очередной кавалер, не пропадал бесследно.

И она опять срывалась на меня, обвиняя во всех смертных грехах...

— Нинель, не кричи, успокойся, — прошу её. Она замолкает сразу. Только дышит тяжело. — Я не знал, как сказать тебе про ребёнка. Это случайно получилось. У нас с её матерью больше ничего не было, никогда. У неё другой отец по документам...

— Кох, подожди, — просит спокойно, чуть приподнимая ладонь, — давай начнём с того, что дети случайно не получаются. И я думаю... Нет, я уверена, что таких случайностей у тебя было намного больше чем этот ребёнок и твоя Анжела. Но дело сейчас не в этом, — замолкает, уставившись в пустоту, накручивая на указательный палец, прядку волос. — Дело в том, что рядом с тобой, я забыла про себя, — возвращает взгляд на меня. — Ты так давно мне изменяешь, что наверное забыл, когда был верен, и был ли вообще...А я так не хотела верить в это, что, кажется, убедила себя, что всё это неправда. Или мне так проще было? Не знаю...сложно сейчас сказать. Только вот стыдно мне от этого меньше не было...я просто научилась не обращать на это внимания. Не обращать внимания на себя. Разучилась нормально с людьми разговаривать, глядя им в глаза, постоянно казалось, что они что-то про меня знают...про тебя знают. Про твои загулы. Смеются надо мной, за моей спиной, и мне постоянно было неловко от этого. Я срослась с этим чувством неловкости и стыда...Сидела в четырёх стенах, обслуживала вас с дочерью и твоих друзей. Даже спортом дома занималась, благо, ты мне дорожку беговую купил и по интернету сейчас любой курс найти можно, — ухмыляется, — а когда выходила, поднимала голову только когда с педагогами разговаривала или со знакомыми...- она говорит это так спокойно и буднично, что становится неприятно. — Я много думала в эти дни, — тихо говорит, подаюсь корпусом к ней. — Что? Ты удивлён, что я думаю, так смотришь на меня? — кривит губы в осуждающей ухмылке.