Книга Книжный в сердце Парижа, страница 79 – Лоренца Джентиле

Тетя пристально на меня смотрит. Может, она пытается подобрать слова? Ждет от меня какой-то реакции? Я киваю. Мне известно, что в момент смерти душа отделяется от тела, попадает в ад или в рай и продолжает там свое существование.

— Олива, ты что-нибудь знаешь о Шиве?

Она сама мне о нем рассказывала.

— Это индийская статуэтка, которая стоит у тебя на тумбочке, тетя. Которая танцует в огненном круге, задрав кверху ногу.

— Молодец! Ты наверняка заметила, что в правой верхней руке он держит барабанчик – символ созидания. Левая верхняя рука, напротив, держит пламя – символ разрушения. Шива – это божество, танец которого олицетворяет динамическое равновесие процессов созидания и разрушения в мире. А две другие руки как будто говорят нам «не бойся». Мы не должны страшиться ни космических циклов, ни непрерывного чередования рождения и смерти, лежащего в основе нашего существования.

Я немного растеряна, но стараюсь не подавать виду.

— Мне просто хочется сказать, – продолжает Вивьен, – что у нас есть возможность умирать и возрождаться бесчисленное количество раз. Часто мы делаем это, даже не осознавая: сильная боль убивает нас, а когда мы возвращаемся к жизни, мы уже другие. Мы меняемся, но если никто из окружающих не хочет этого принять, если мы сами не желаем этих изменений, то мы просто подавляем их и сохраняем нашу жизнь в ее мертвой форме. Каждый из этих циклов, каждое такое перерождение делает нас мудрее и человечнее.

Я смотрю на нее, как на оракула, и мне больше не хочется плакать.

— Фламинго часто ассоциируется с Фениксом, – продолжает она. – Птицей, возрождающейся из пепла. Еще никто не видел гнезд фламинго, а когда он выходит из воды вместе с испарениями солончаков, создается впечатление, будто он, как Феникс, восстает из пламени.

Вивьен делает небольшую паузу – возможно, чтобы позволить мне представить эту сцену.

— Есть маленькие свободы, которые меняют нас навсегда, Олива, – говорит она, глядя на меня с нежностью. – Потому что множество маленьких свобод образуют одну большую.

Я знала, что никогда ее не забуду. Верила, что у меня хватит смелости стать на нее похожей.

Caveau des Oubliettes^[59] – небольшое джазовое заведение с высеченными из камня арочными потолками и подвалом. Не удовлетворившись четырьмя бокалами, выпитыми на голодный желудок на вернисаже, я, как и Виктор, заказываю себе пиво. Я в Париже, через несколько дней уезжаю, тетя так и не объявилась – думаю, у меня достаточно веских причин, чтобы выпить.

Я спускаюсь по каменной лестнице с полной пены кружкой в руке, не раз рискуя споткнуться. Наконец я цепляюсь за жилет Виктора, который, к счастью, успевает схватиться за перила.

В подвале низкие потолки, здесь многолюдно и сыро. Трио музыкантов исполняет джем-сейшн: высокий долговязый блондин играет на виолончели, темнокожий мужчина небольшого роста – на трубе, мужчина с длинными волосами – на ударных.

— Неплохо справляются, – комментирует Виктор, который, кажется, знает в этом толк.

Люди в первых рядах качают головами в такт. Мы выбираем небольшой столик в глубине зала.

— Ну, как прошла твоя деловая встреча? – спрашиваю я.

Виктор отодвигает мою кружку.

— Тебе уже хватит.

Я протягиваю руку через стол, чтобы забрать кружку обратно, но не могу дотянуться.