Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 46 – Татьяна Матуш

Она моргнула. Впервые за весь разговор.

— Вы… бредите?

— Возможно. Но вы спросили — зачем я каждый раз лезу в эту мясорубку. Затем, что в шести вариантах из десяти вас убивают. В трёх — вы успеваете выстрелить в меня, увидев в сторожке, как поднимается пол и оттуда лезет чудище непонятное… И только в одном, — я позволил себе кривую усмешку под чулком, — в одном вы сидите здесь, задаёте вопросы и злитесь на мои увёртки.

— А где гарантия, что сейчас — тот самый один?

— Гарантий нет. Но я, ваша светлость, ставлю на вас. И пока не проиграл.

Повисла тишина. Мартын кашлянул у двери — деликатно, как умеют только старые солдаты. Маша во сне вздохнула и перевернулась на другой бок.

Ксения Андреевна опустила глаза — впервые за весь наш странный диалог.

— Вы ненормальный, господин Ангел.

— Это мне уже говорили. Несколько версий меня назад.

Она подняла взгляд — и в нём не было ни страха, ни отвращения. Только усталое, почти нежное любопытство.

— Ладно, — сказала княжна. — Снимите чулок. Хочу видеть лицо того, кто упрямо ставит на меня, когда все ставки уже проиграны.

* * *

В сторожке воняло кровью, махоркой и сырой глиной. Можаева уложили на лавку, под голову сунули скатку шинели. Фельдшер возился с раной, бормотал себе под нос не то молитвы, не то ругательства. Пуля зацепила ребро, прошла навылет, крови было много, но фельдшер буркнул довольно уверенно: «жить будет, ежели богу не надоел».

Борисов стоял у окна, заложив руки за спину. За его спиной Степанчук тихо командовал обыском. Унтера шарили по углам, стучали по стенам, переворачивали лавки. Ничего. Только в углу валялось чучело в женском платье, простреленное, но без единого пятнышка крови на платье.

— Чисто, вашбродь, — доложил Степанчук, вытирая пот со лба. — Ни бумажки, ни оружия. Одна эта кукла.

Борисов кивнул, не оборачиваясь. Он смотрел на Можаева. Тот лежал с закрытыми глазами, но был в сознании — веки подрагивали, пальцы руки, свисавшей с лавки, чуть шевелились. Слышал все, собачий сын.

— Господин хороший, — Борисов подошёл к лавке, сел на табурет, поставил локти на колени. — Вы человек неглупый. Я это вижу. И я не собираюсь угрожать пытками или обещать вам золотые горы. Вам не повезло, рана у вас плохая. Но если отсюда быстро попадете в больницу, вам сделают перевязку и дадут лауданум, будете жить и, возможно, даже, здравствовать. Съездите в ссылку, куда-нибудь в Тифлис, для поправки здоровья. Через три года вернетесь и продолжите портить мне кровь. Как по мне — отличная перспектива… Но ведь может и по-другому выйти. Я сейчас… просто забуду о том что, вы ранены. Мало ли: бессонная ночь, там, похмелье. Ну или просто я такой кровавый сатрап, душитель прав и свобод, для кого живые люди — мясо. Бросят вас на телегу, до города растрясут, потом ночь в каталажке под шарами… Там ори не ори, никто за доктором не побежит. Глядишь, к утру преставитесь. А через три дня и закопают.

— Чего нужно? — проскрипел Можаев. Рана ныла и дергала, дышать было трудно, и перспектива безымянной могилки через три дня казалась куда вернее, чем солнечный Тифлис.

— Мне нужен ответ на один вопрос: где барышня Трубецкая?

Можаев молчал. Долго. Потом открыл глаза, посмотрел на Борисова с ленцой, почти с брезгливостью.

— Дайте подумать… Гуляет в садике под луной с томиком стихов Беранже.