Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 12 – Татьяна Матуш

Смородин покосился на меня с любопытством:

— А там… есть? Проводная связь?

Я загадочно молчал. Если честно, просто было интересно, как быстро этот умнейший человек сопоставит факты. И он не подвел…

— Озеро! То самое. Говорят, водой с него беспамятных отпаивают, тех кто после горячки или ударился неудачно, и они в разум приходят. Но я всегда думал что это так, сказки.

— И откуда такой скепсис?

— От службы, — фыркнул Смородин, — это там, где Макарка турка пас, верующими становятся. А у нас, господин Ангел, кто и веровал истово, от такого быстро вылечиваются. Был такой случай, — заметив, что я внимательно слушаю, ротмистр приосанился, — знаете, небось, купцов первой гильдии, Ануфриевых? И наверняка в курсе, что глава семьи этой весной приказали долго жить…

— То есть, не следовать его примеру.

— И вот как наследство-то делить стали, выяснились презабавные вещи: что три доходных дома в столице, мануфактурная фабрика, два парохода на Волге-матушке и бог знает сколько лавок… на двоих то не делится. Оттого, что сын, и как все думали, главный наследник, находясь, так сказать, в здравом уме и трезвой памяти, всю свою долю отписал тетушке.

— И что в этом удивительного? Может, она ему мать заменила. А может, парень не хотел управлять мануфактурами, а хотел кутить. Или боялся, что все наследство мигом спустит на вино и женщин.

Ротмистр покивал в такт мерному ходу лошади. Помолчал немного. И огорошил меня:

— А то удивительно, господин Ангел, что поступка своего, то ли благородного, то ли дурацкого, парень напрочь не помнил. И вообще, почти неделю жизни ему как корова языком слизнула.

— И, — повернулся я, — к озеру его возили?

— Возили, — задумчиво отозвался ротмистр. — Вот только мать — игуменья дать лекарство наотрез отказалась. Сказала — нельзя насильно заставлять вспомнить того, кто похотел забыть. Ни по-божески это, ни по-людски. И на том насмерть встала, хотя ее чуть ли не Алексеевским централом стращали. Не дам, говорит, и все тут… Сам пришел, сам просил, отказа не встретил. Значит, на то Господня воля. А что там с деньгами, то не ее, матушкино, дело, то дела мирские.

— Так ты считаешь что озеро это не для памяти, а наоборот, — сообразил я.

Некоторое время мы ехали в молчании. А впереди, за полями, за легкой дымкой марева, на низком зеленом холме у изгиба реки и был он — монастырь.

Сначала он казался игрушечным, серо-белым силуэтом, слепленным из сахара и пепла. По мере приближения детали проступали: темные провалы бойниц в стенах, маковки церквей, приземистая колокольня. Дорога вилась меж полей, то поднимаясь, то опускаясь, и монастырь то исчезал за пригорком, то возникал вновь, каждый раз чуть больше, чуть реальнее.

— Почему Ксения погибает в каждой ветке реальности? — вслух спросил я, — все меняется, а это константа. Погибает на полтора месяца раньше, чем ей это определено судьбой. Что за стойкий баг в системе?

— Потому что вы, господин Ангел, вознамерились перевернуть ее судьбу, — неожиданно отозвался Смородин. Глаза его были непривычно серьезны. — А она этого не любит, об этом еще господин Куприн изволили написать.

— Глупость какая! — не поверил я, — По-твоему выходит, судьба это сила не только разумная, но и мстительная?

Смородин поправил шляпу и некоторое время молчал, глядя на приближающиеся стены. Потом заговорил, негромко, словно размышляя вслух: