Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 14 – Татьяна Матуш

Выражение его лица надобно было рисовать в красках, масляных, чтобы на века — до чего оно было озадаченным. Смородин покрутил табакерку в руках, словно видел впервые и вообще не знал, что за предмет такой и на кой черт нужен, потом все же открыл, взял щепотку и поднес к носу, все это в с таким видом, будто решал судьбы мира, не иначе. Бричка неожиданно попала на камень колесом, рука подпрыгнула, табакерка вылетела и хрупнула где-то сзади…

— Твою строевую! — вырвалось у ротмистра. Он заворотил голову назад, но в клубах пыли, поднятой колесами, ничего не увидел.

— Отлично, — кивнул я — вот это и запомните.

— Так… пока ж ничего не произошло?

— Не страшно. Главное, что есть, — я чуть не сказал «ярлык», но вовремя осекся, — крючок. За который вы и выдерните тот день, который нужен.

— Ну, если так… так и не жаль, ¬— Смородин пожал плечами и уставился вперед.

Колеса глухо зашуршали по скошенной траве у самой обочины. Сашка свернул с основной дороги на узкую, накатанную телегами колею, ведущую прямо к холму. Воздух стал еще слаще, в нем зазвенели невидимые в траве кузнечики. Лошадь фыркнула, почуяв воду. А я смотрел на приближающиеся ворота, на сень вековых деревьев за стенами, и вся городская суета, лакеи-близнецы и оперативные хитрости Смородина отступали, тая в зное этого летнего дня, как воск. Было только это медленное, покачивающееся движение к тишине, выдержанной веками, к стенам, которые видели куда больше и куда важнее.

Бричка, вздымая легкую пыль, подкатила к воротам — не парадным, а низким боковым, в каменной арке. Здесь нас уже ждала немолодая монахиня в потертой рясе, лицо — сухое, изрезанное морщинами, как печеное яблоко, но глаза спокойные и внимательные. Она молча кивнула, пропуская внутрь.

За воротами мир сменился. Суетливый летний зной остался снаружи, его сменила прохладная, густая тень от яблонь старого сада и глубокая, звенящая тишина, которую нарушало лишь жужжание пчел да редкие удары колокола-била о деревянную плаху где-то в глубине двора. Дорожка, усыпанная мелким гравием, хрустела под ногами. Мы шли мимо огородов, где, сгорбившись, трудились сестры в темных платках. Мимо нас прошла монахиня, она несла два ведра на коромысле. Ведра были полны чуть не в бортик, а движения женщины — плавны и отточенны, чтобы ни капли не расплескать.

Встретить бабу с пустыми ведрами к несчастью, а с полными?

Храм, к которому вела дорожка, был невелик, приземист, с толстыми стенами и узкими, словно бойницы, окнами. На паперти нас обогнала, шаркая ногами, старая женщина в черном, крестясь на ходу широким, трясущимся крестом.

Внутри пахло старым деревом, воском и сухими полевыми цветами, они стояли у образов в простых стеклянных банках. Было пусто, прохладно и сумрачно. Лишь несколько свечей дрожали живыми огоньками перед киотами.

Наших шагов почти не было слышно на потертых половицах. У правой стены, в особом киоте, мерцал золотом и темным ликом тот самый образ — «Богоматерь Ростовская», явленная епископу Прохору за шесть веков до этого летнего дня. Перед ней, не двигаясь, стояла на коленях молодая девушка в простом ситцевом платье; ее плечи подрагивали беззвучно. У аналоя монахиня-псаломщица негромко, нараспев читала Псалтирь, и ровный голос ее, как ручеек, струился под древними сводами.