Книга Кто вы, профессор Верещагин 2, страница 15 – Татьяна Матуш

Я обернулся на своего спутника, ожидая… чего? Совета? Инструкции? Того, что один атеист научит другого Богу молиться искренне и с верой?

Я подошел почти вплотную, насколько позволяла небольшая лестница всего из двух ступеней. Здесь был сухой воздух, нагретый живым огнем свечей, остро пахло ладаном и воском. Смородин стоял внизу.

Сама икона оказалась маленькой, около тридцати сантиметров в высоту и чуть больше двадцати в длину — впору в руках держать, а не на стену вешать. Доска старая, липовая. От времени ее повело… Лик Богородицы был темным от времени и олифы, только кое-где проглядывали охристые высветления на щеках. Волосы покрывал тёмно-вишнёвый, почти чёрный мафорий, с золотыми звёздами — символами девства. Золото звёзд потускнело, но ещё поблёскивало в свете лампады.

Мастер изобразил Богородицу по пояс, рук не видно — скрыты одеждой, а Младенца в полный рост, левая рука скрыта, правая поднята в благословляющем жесте — все строго по канону, ни на волос в сторону… Вот только взгляд женщины, темный, пристальный — оказался не нежным, материнским и не всепрощающим, а неожиданно острым и проницательным.

Не Спасительница и не Молитвенница. Судья. Точнее — Судия. А еще точнее — беспристрастный свидетель о делах и помыслах человеческих перед Господом в день последнего суда.

Я знал: так их и писали — чтобы куда ты ни встал, казалось, что лики смотрят именно на тебя. И прием этот знал. Большие глаза, в которых зрачок ровно посередине, а сам глаз — выпуклый, как шарик. Из-за выпуклости и теней кажется, что зрачок всё время повёрнут к тебе, куда бы ты ни отошёл. Никакого чуда — лишь игра света и стекла.

Вот только отчего-то захотелось скрыться от этого взгляда, спрятаться. Но было решительно некуда.

Я помолчал, прокручивая в голове недавнее, и негромко сказал, так, чтобы слышал только Смородин:

— Ладно. Давай попробуем по-честному. Хотя бы раз в жизни. Клянусь не препятствовать ни словом, ни делом тому, что должно произойти с Ксенией Андреевной Трубецкой.

Никаким оптическим эффектом этого было не объяснить — глаза иконы сделались еще пронзительнее, а рука младенца едва заметно изменила положение. С «благословляю» на «слышу тебя и запомню».

Она ждала, но чего? Клятву требовалось запечатать! Чем-то необратимым… В древности их скрепляли страхом — своей кровью, жизнью или памятью.

Краем глаза я заметил движение Смородина. Куда это он намылился? К выходу? Неужели так страшно? Ротмистр сделал короткий шаг — и вдруг застыл. Словно прирос к полу, — неподвижнее, чем жена Лота. Он пытался переступить, но ноги не слушались.

— А если нарушу клятву, перед святым ликом данную… Что дальше? Гореть мне в аду? Не настолько я верующий… Пусть меня не станет. Ни здесь, ни там. Пусть всё, что я успел сделать, рассыплется в пыль. Пусть она меня не вспомнит, если вдруг выживет. Пусть я сам себя забуду.

Вот теперь — все по чину. И глаза Богородицы перестали быть острыми ножами, а рука младенца замерла в привычном и приличном жесте, как на всех нормальных иконах. Без «чудинки». Хотя — бывают ли старинные иконы без чудинки?

Смородин за спиной громко выдохнул — кажется, только сейчас понял, что не дышал всё это время.

Я кивнул Богородице с младенцем, как уже хорошим знакомым, и, надевая шляпу, отошел от иконы. Как только я двинулся, Смородин выдохнул снова — уже свободно — и смог шагнуть следом. Но руки его всё ещё заметно дрожали.