Книга Ненужная жена дракона. Колокольня его лживых клятв, страница 103 – Лилия Тимолаева

— Порядок уже ограничивал мой голос, — ответила я. — Поэтому сегодня начнём с названия вещей.

Кассара мягко вздохнула.

Не громко, но зал услышал.

— Вот именно этого мы и опасались, лорд Рихтер. Боль леди Орвен-Грант понятна. Но она использует древнюю магию, чтобы выставить личную драму как дело всех родов. Разве это не опасно?

Я повернулась к ней.

— Опасно для кого, леди Норт?

— Для брачного закона. Для доверия к Палате. Для будущих союзов. Сегодня любая отвергнутая жена сможет принести ленту к старой башне и потребовать, чтобы колокола решали вместо закона.

Слова были выстроены безупречно. Отвергнутая жена. Старая башня. Колокола вместо закона. Не подделанная подпись. Не ночные печати. Не браслет с её следом. Она снова пыталась сделать меня женщиной, которой просто больно.

И зал готов был принять это.

Я видела по лицам. Так легче. Гораздо легче поверить, что одна обиженная женщина потревожила древнюю магию, чем признать: вся их система годами могла стоять на подменах, удобных молчаниях и печатях, которыми закрывали чужие голоса.

Бран уловил движение зала и продолжил:

— Палата не отрицает, что произошли необычные отклики. Но необычный отклик не равен доказательству. Леди Орвен-Грант, находясь в состоянии брачного потрясения, получила доступ к заброшенной колокольне, архивным остаткам и частным жалобам. С этого момента вокруг неё начал формироваться круг людей, недовольных брачными решениями Палаты. Мы обязаны рассмотреть вероятность того, что колокольня стала инструментом личной мести.

Личной мести.

Я слышала это слово и чувствовала, как оно цепляется за меня. Потому что часть меня действительно хотела мести. Я не была святой свидетельницей, лишённой злости. Я хотела, чтобы Бран побледнел. Чтобы Кассара утратила своё спокойствие. Чтобы Дарион услышал перед всеми то, что я слышала в одиночестве. Бран был умен: его ложь становилась опаснее, потому что касалась настоящей части меня.

Я сжала медные кольца в ладони.

Не чтобы колокольня ударила.

Чтобы вспомнить, что правда не обязана быть без боли, чтобы оставаться правдой.

— Я не отрицаю, что мне больно, — сказала я.

Зал притих.

Кассара чуть повернула голову. Она не ожидала этого. Наверное, ждала, что я начну защищаться: я не мщу, я не обижена, я не ревную. Но отрицания — удобная ловушка. Чем больше женщина доказывает, что не страдает, тем легче сказать, что страдание делает её слепой.

— Мне больно, — повторила я. — Потому что в этом зале мой муж назвал наш брак ошибкой и позволил другой женщине стоять на месте, которое ещё было моим по книге. Мне больно, потому что месяцами мои письма возвращались без ответа. Мне больно, потому что мою подпись поставили под отказом, которого я не давала. Если Палата хочет начать с моей боли — начнём. Но боль не подделала городской протокол. Боль не поставила печать Брана Рихтера под слушанием, где меня не было. Боль не оставила браслет леди Норт на ярусе, где ночью пытались запечатать колокола.

Я достала папку.

Сава шагнула рядом, но не вперёд. Поддержка, не замена.

— Вот документы, — сказала я. — Не слёзы.

Бран не позволил им дойти до стола.

— Документы должны быть проверены Палатой до оглашения.

Сава подняла второй комплект.

— Копии внесены в городской архив до начала заседания.