Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 74 – Арина Арская

— Вот вам моя глупость, — говорю я чётко и строго, хотя дышу прерывисто, а в глазах, наверное, мелькает торжествующее безумие. Для убедительности грожу ему указательным пальцем. — Я тебе не только воспиталка и няня!

Он стоит, слегка наклонив голову, проводит языком по внутренней стороне губы, прищуривается. В его взгляде нет ярости. Есть удивление, оценивающий интерес и… да, чёрт побери, восхищение.

— Неожиданно, — хрипит он. — Очень неожиданно, Натали.

Он делает ко мне шаг. Он не хочет останавливаться. В животе тянет.

И я уже собираюсь ответить что-то язвительное, какое-нибудь «банкет окончен», но в этот момент я понимаю и чувствую кожей, спиной, каким-то животным чутьём…

За нами кто-то наблюдает.

Не дети. Не Виктор с его вечными подслушиваниями. Это что-то другое. Тихий, ледяной, пронизывающий взгляд.

Я медленно, очень медленно поворачиваю голову к главной дорожке, к южному фонтанчику, который в темноте выглядит как призрачное мраморное изваяние.

И вижу её.

На краю круга света, отбрасываемого самым дальним фонарём, стоит Пелагея.

Она бледная. На ней строгое бежевое платье, дорогое, безупречного кроя. Светлые волосы убраны в идеальную, гладкую причёску с тугим пучком на затылке, но несколько прядей выбились и колышутся на вечернем ветерке. В руках — маленькая сумка из матовой кожи.

Её глаза широко распахнуты. Рот приоткрыт в немом крике. Она стоит неподвижно, застывшая.

Затем её замечает и Марк. Он не пугается, не смущается, не отскакивает от меня, как пойманный школьник. Он лишь медленно разворачивается к ней всем корпусом. Его лицо становится каменным, но в глазах — не вина, а скорее… усталое раздражение.

Тишина длится вечность. Только фонтанчик позади Пелагеи тихо и насмешливо журчит.

— Всё-таки… всё-таки я была права, — выдыхает она, и её голос звучит тонко, надтреснуто, полный дрожи и сдерживаемых слёз. — Какая же я дура… Я пришла к тебе мириться, Марк… Поговорить…

Она смотрит на него, потом на меня, и в её взгляде — смесь оскорблённого величия, ледяной ненависти и какого-то почти детского недоумения.

— Я сразу поняла кто ты есть, шваль.

МАРК

— Как ты мог так поступить?! — взвизгивает Пелагея, и меня передёргивает. Её голос, высокий, истеричный, отскакивает от дубовых панелей кабинета и бьёт прямо в уши. Я на мгновение зажмуриваюсь. — Только я за порог — ты уже на новую бабу полез!

Я делаю медленный, глубокий вдох.

Выдыхаю.

Кончиками пальцев касаюсь переносицы, чувствую под кожей пульсацию начинающейся головной боли. Потом опускаюсь в кожаное кресло. Оно принимает меня с тихим скрипом.

— Да ещё на какую! — продолжает она кричать. — Ни рожи, ни кожи! Так вот какие замухрышки тебя теперь интересуют?!

Я убираю руку от лица. Поднимаю взгляд. Пелагея стоит посреди кабинета, залитая резким светом бронзовой лампы.

Она вся — идеальная картинка гнева: стройная, в бежевом платье, которое облегает её всё ещё прекрасные формы. Светлые волосы, собранные в тугой идеальный узел.

Лицо искажено гримасой презрения, но в глазах, в этих серых, холодных глазах, взгляд которых раньше вызывал во мне мурашки… паника и высокомерие.

И мне неожиданно, до тошноты, неприятно слушать все эти оскорбления в сторону Натальи.

— Достаточно, Пелагея, — говорю я тихо. Голос звучит глухо, но твёрдо.