Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 36 – Арина Арская

Я чувствую под ладонью напряжённые мышцы его груди, тепло сквозь тонкую ткань рубашки, и, кажется, даже чувствую, как бьётся его сердце — глухо, сильно, беспорядочно.

Мне бы сейчас отдёрнуть руку и отойти в сторону, но я не могу пошевелиться. Не могу убрать ладонь с его груди, потому что это глухое, но сильное сердцебиение завораживает меня.

Я не моргаю, а он вглядывается, угрюмо и пристально, в мои глаза.

Так мы стоим, наверное, около минуты. В тишине коридора слышно только его тяжёлое, спёртое дыхание и бешеный стук моего собственного сердца где-то в висках.

Разрывает наш долгий, зрительный и физический контакт сам Марк Валентинович. Он своей мощной, горячей рукой грубо отодвигает меня в сторону, и я спотыкаюсь о край ковра.

— Мешаешь… Пошла…

Он с тяжёлым вздохом идёт по коридору в сторону детских комнат. Разминает шею, в какой-то момент его вновь тянет в сторону, он чуть не падает. Приваливается к стене, делает передышку, но вновь идёт.

И идёт он сейчас к белой двери, за которой спит Маша.

Я пугаюсь. По-настоящему пугаюсь. Потому что для Марка Валентиновича эти дети — не про любовь.

Это про проблемы.

Про ненависть его родных сыновей.

Про отторжение женой.

Мало ли что может в голове у него щёлкнуть. Пьяный мозг способен на жуткие вещи.

Я кидаюсь за Марком Валентиновичем. Сейчас маленькие, беззащитные дети могут стать для него врагами, от которых он должен избавиться.

Он уже у двери.

Я почти рядом.

Он оглядывается через плечо и с жуткой, кривой усмешкой.

Сердце моё падает куда-то в пятки.

Я хватаюсь двумя руками за его предплечье.

— Марк Валентинович, не надо, — шепчу я, пытаясь оттянуть его от двери. — Не надо пугать девочку, я вас очень прошу… Я Машу еле уложила. Ей сейчас снятся кошмары, она плохо спит…

Он резко разворачивается ко мне. Рывком вжимает меня в стену. Его ладонь со всей силой впечатывается в стену у моего лица, нависает надо мной. Он сейчас так близко, что я могу сосчитать каждую его ресничку, каждую седую ниточку в его тёмных, густых бровях. Могу разглядеть глубокие морщины у рта, рисунок его радужки.

— Няня… — хрипит он.

Вторая его рука поднимается к моему лицу, а затем его горячие, сильные пальцы сжимают мое лицо до боли.

— А ты сейчас явно напрашиваешься на большие неприятности…

— Марк Валентинович, — шепчу я, чувствуя, как его пальцы впиваются мне в щёки. — Я вас очень прошу… вы сейчас злитесь…

Я понимаю, что дохлое дело — что-то доказывать пьяному мужику.

Он усмехается — криво и как-то будто через боль. От его губ пахнет чем-то горьким. Полынь, дубовая кора.

Пальцы сжимают моё лицо сильнее, словно проверяя на прочность кости. Больно. Унизительно. Но я не отвожу взгляд.

А потом он на выдохе, резко и точно, целует меня.

Я не понимаю, что происходит.

Мир сужается до тёмного коридора, до тусклого света бра где-то вдалеке, до запаха дерева, перца и перегара, который теперь и на мне. До грубого, влажного прикосновения его губ.

Я дёргаюсь, пытаюсь вскинуться под этой пьяной, тяжёлой тушей. Его рука соскальзывает с моего лица на шею и стискивает её — не чтобы задушить, а чтобы прижать, зафиксировать, не позволить сбежать.

Стальной захват. Я замираю.

В первый момент мне страшно. Так страшно, что под ложечкой холодеет, а к горлу подкатывает тошнота.