Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 33 – Арина Арская

— Я в том возрасте, папа, когда я хочу наслаждаться молодостью, задором и упругой попой, — Миша прищуривается.

— Любовниц никто не отменял, Миша!

— Так у меня теперь жена будет молодая. Я себе уже выбрал, — Миша расплывается в самодовольной улыбке, — и любовницу я тоже заведу из молодых. Одна брюнетка, вторая блондинка, — хмыкает, — нада бы и рыженькую для полного комплекту, как говорится. Я, что, зря Аллу похоронил?

У меня озноб проходить по плечам от такой циничности Миши о его жене, которую мы похоронили в прошлом году. Недолго Миша горевал. Да если честно, то и не горевал вовсе.

— Миша, — папа хмурится. — Ты должен преумножать капитал. И уж сейчас-то у тебя должны мозги работать. Хоть какая-то мудрость должна в тебе проснуться.

— Вот его жени, раз он разводиться вздумал, — Миша вскидывает в мою сторону руку. — Ты уже в прошлом его женил. Я повторюсь, папа, — Миша прячет руки в карманы, — у меня нет никакого желания связываться с женщинами после тридцати. Это уже даже не второй сорт, и не третий. Это уже неликвид. Зачем мне бабушка?

Тошнит.

Я вдруг понимаю, что меня тошнит. От самого себя, от моей семьи, от этих разговоров.

Я шагаю прочь. Прохожу мимо Миши, который окликает меня:

— Придешь на свадьбу?

Я оглядываюсь:

— Какую свадьбу?

— На мою, — Миша усмехается, — на мою свадьбу с молодой и красивой.

— Миш, мне не до твоих шуток…

— Мы и тебе на этой свадьбе найдем молодую и красивую, — обещает мой брат. — К черту этих старых сварливых жен, братец. Хватит уже бегать за этой Пелагеей. Я бы ее уже давно послал ко всем чертям.

— Отвали, Миш.

— Или у тебя уже кто-то есть на примете? — удивляется Миша. — Твоя Пелагеюшка все плакалась нашей мамочке о какой-то няне…

— Этой няне сорок пять, — медленно проговариваю я, отрезвляя Михаила и его фантазии, — трое детей…

— Совсем не наш вариант, — Миша шагает ко мне, — там после троих-то детей все обвисло и растянулось, а после заросло паутиной, — приобнимает за плечи. — Таким один путь… в монастырь, по-хорошему. Если не замужем, то уже ничего не светит.

— Я волнуюсь, — тихо признаюсь дочке по телефону и неторопливо иду по мрачному коридору. — Несколько дней его уже нет.

— Мам, ну, может быть, пусть нафиг и не появляется, раз он такой противный.

Мои шаги по мягкому ковру беззвучны.

Чувствую себя призраком.

— А вдруг что-то случилось? — предполагаю я, останавливаясь у высокого окна с тяжёлой портьерой.

За стеклом — ночь, чёрная и густая.

— Ну что могло случиться? — вздыхает дочка на той стороне. В трубке слышно, как она что-то откусывает и медленно жуёт. — А остальные, что говорят?

Я пожимаю плечами, будто Леночка сейчас может меня видеть.

— Да ничего не говорят. Фыркают, чтобы я не лезла не в своё дело.

Прикрываю на несколько секунд глаза. Через секунду продолжаю путь.

— Тут меня не очень любят.

— Может быть, ты зря согласилась на эту работу? — дочка чем-то шуршит, а затем я снова слышу хруст.

— Ну, теперь я уж никуда не уйду, — мрачно говорю я, шагаю в сторону лестницы. — Я не смогу детей оставить одних. Очень их жалко.

— Уйду только тогда, когда их мама очнётся…

— А очнётся ли? — с сомнением, с горьким с сомнением спрашивает Лена.

— Очнётся. Никуда не денется, — строго, без колебаний, обещаю я. — Выбора у неё нет. Заставлю. Что-нибудь придумаю.