Книга Олигарх и отчаянная разведенка, страница 12 – Арина Арская

Жена Марка Валентиновича медленно, разворачивается ко мне всем телом. Она скидывает свою аккуратно выщипанную бровь, усмехается. И тихо, но очень четко спрашивает: — Ты кем себя возомнила, чтобы указывать мне?

Вот тут Марк Валентинович не выдерживает. Он с громким хлопком закрывает книгу, медленно откладывает ее на подлокотник и на несколько секунд закрывает глаза. На его скулах играют желваки, а на виске пробивается пульсирующая вена гнева.

— Я думал, с появлением няни в моем доме станет тише, — он открывает глаза и смотрит на меня в упор. — Но стало только громче.

— Я не одобряю твой выбор, — тихо и четко, будто отчеканивая, проговаривает его жена, тоже не спуская с меня своих злых серых глаз. — Ты, как обычно, погорячился, Марк. Я против того, чтобы по нашему дому ходило это непонятное нечто.

Меня ещё прежде никто не называл непонятным нечто. Стою, перевариваю эти слова, и внутри всё медленно закипает. Обидно ли? Конечно, обидно! Какая женщина обрадуется, услышав, что она — «непонятное нечто»? Что это вообще значит? Бесформенное? Не имеющее цели? Или просто настолько никчёмное, что даже определения не удостоилось?

Я не конфликтный человек. Очень редко кого-то оскорбляю. Не вижу смысла в грубости и обзывательствах.

Агрессия — тупиковый путь, ею ничего не решить, только усугубить, но сейчас мое миролюбивое нутро начинает обиженно булькать.

— Знаешь, дорогая, — Марк переводит взгляд с меня на Пелагею и немного прищуривается. Его голос — низкий и вибрирующй, — Я не могу понять причину твоих криков. Они совершенно неоправданны, учитывая, что ты в знак протеста уже неделю не живёшь в нашем доме.

— А я и не буду здесь жить. Пока… — она делает паузу, и я вижу, как по её идеально подтянутому телу в дорогом пыльно-голубом платье пробегает мощная дрожь ярости и ненависти. — Пока здесь находятся эти… — Она резко кидает головой в сторону потолка, и её холеные пальцы с безупречным маникюром сжимаются в тугой, бессильный кулак.

Вот это поворот. Она назвала своих родных внуков «эти». Что, черт возьми, происходит в этом доме?

Пелагея, делает шаг к Марку, который неотрывно и угрюмо смотрит на неё. — И пока в этом доме находится… — Она вновь делает паузу, будто подбирает единственно правильное слово, способное выразить всю глубину её презрения. — …Она.

И я понимаю, что речь сейчас совершенно не обо мне.

Я хоть “непонятное нечто”, а тут просто “она”. Есть какая-то «она», которую Пелагея не желает называть по имени.

Этот кто-то, кого она не хочет облекать в реальную, физическую форму, чье имя — словно проклятие.

Меня за локоть вновь хватает Виктор. Его пальцы, тонкие и холодные, опять делают мне больно

— Я вас очень прошу, — цедит он через зубы он, и его дыхание, пахнущее перечной мятой, обжигает мне ухо. — Наталья, вы не понимаете…

Но я понимаю.

Понимаю, что пора уносить ноги, что не надо быть частью этого грязного семейного скандала и уж тем более — какой-то большой зловещей тайны.

Но… ноги будто вросли в прохладный паркет. Я не могу уйти просто физически, загипнотизированная этим спектаклем.

— Её зовут Марина, — тихо, но чётко, будто отрубая какждый слог, проговаривает Марк, не спуская взгляда с Пелагеи. — И нет. Я не позволю моим кровным внукам оказаться в детском доме или у сомнительных родственников. Мы с тобой это уже обсуждали, Пелагея.