Книга Аничкина иколе, страница 99 – Евгения Якушина

— Такое там было? – спросил Руднев.

— Ага, – осклабился репортёр. – И т-такое т-тоже было…

Дмитрий Николаевич показал рисунок сыщику. Это было изображение броши в виде мальтийского креста, собранной из тринадцати больших и россыпи мелких каменьев.

Склады купцов Захаровых на набережной Фонтанки напротив Галерного острова представляли собой скучное длинное здание в два этажа c аркой посередине и забранными глухими ставнями узкими окнами. Своим потемневшим серым фасадом склады смотрели на реку, одним торцом выходили на Либавский переулок, а вторым – смыкались с богадельней, организованной для убогих си́ротов непримиримым врагом Захаровых – купцом Оттом.

Набережная здесь была немощёной и вся разбитая колёсами возов и копытами крепких лошадёнок. Вдоль самой воды шли выложенные досками мостки для погрузки и разгрузки барж и лодок. Вдоль фасадов зданий от Старо-Петергофского проспекта до оканчивающейся тупиком набережной также шёл дощатый тротуар, местами уж подгнивший и проломленный.

Освещение подле складов было скудным. Один фонарь ютился на углу Либавского, второй – в тупике, да ещё два жалких фонарика время от времени зажигались напротив богадельни, однако происходило такое нечасто, поскольку попечительский совет сиротского дома отличался изрядной рачительностью и считал разорительным тратить пожертвования благотворителей на подсветку улицы, по которой никто из си́ротов по ночам шастать не должен.

Выше по Фонтанке за Старо-Петергофским проспектом располагались корпуса детской Елизаветинской больницы, и у их ограды раскинулись охотничьи угодья тех самых си́ротов, облагодетельствованных купцом Оттом.

Мальчишки-оборванцы, полупрозрачные на скудных приютских харчах, юркие и приметливые, со злыми лицами и вороватыми взглядами, промышляли здесь подаянием. Нацепив на себя самые отвратительные лохмотья, непотребно грязные и зловонные, они выставляли на всеобщий показ свои уродства и немощи, где настоящие, а где и притворные. Сироты причитали писклявыми голосами и слезливо блажили жалостливые молитвы о сострадании к убогим и вспоможении оным во имя Христа. Рассевшись вдоль ограды – лучшие места тут считались ближе к больничным воротам – они, словно стервятники, выжидали посетителей больницы, пуще всего удрученных и растерянных родителей маленьких пациентов, и кидались к их ногам, хватая грязными ручонками полы женских юбок и господские башмаки. Самые отчаянные бросались едва ли не под колёса экипажей и, получив извозчичьим кнутом поперёк костлявой спины, начинали голосить на всю улицу, вышибая слезу у сердобольных прохожих.

Оставив Руднева в экипаже на углу Дерптского переулка, Терентьев несколько раз прошёлся вдоль больничной ограды и намётанным взглядом выхватил из толпы оборванцев главного. Это был долговязый мальчишка лет двенадцати, чернявый и косой.

Терентьев поманил мальчонку, перед тем красноречиво поиграв в пальцах гривенной монетой. Сирот метнулся к нему, застыл на безопасном расстоянии и растянул рот в нехорошей улыбке. Передних зубов у предводителя побирушек не оказалось.

— Чё надо, барин? – спросил косой мальчишка и смачно сплюнул через щербину.

— Дело есть, – ответил Терентьев. – Давай-ка отойдём.

— Эк ты…, – пацанёнок злобно обматерил чиновника особых поручений и попятился.