Книга Аничкина иколе, страница 97 – Евгения Якушина

Дмитрий Николаевич рассеяно водил карандашом по карте.

— Недвижимость Захаровых – это двенадцать адресов, – сказал он досадливо. – Слишком много!

— Я тоже так подумал, Дмитрий Николаевич, и решил, что нужно попытаться сократить список, – Терентьев подсунул Рудневу список, в котором значились «телефон», «выход к реке», «чёрный ход», «подъезд с нескольких улиц» и тому подобное. – Это, так сказать обязательные требования наших «квартиросъёмщиков», – пояснил сыщик. – Основываясь на нём, я вычислил наиболее вероятный адрес. Вот этот, склад напротив Галерного острова… Ну, что скажете?

— Скажу, что вы, Анатолий Витальевич, сделали невозможное! – с искренним восхищением ответил Дмитрий Николаевич.

— Надеюсь, вы понимаете, что всё это лишь предположение? – постарался остудить Рудневский пыл Терентьев.

— Это очень логичное предположение, – не сдавался Дмитрий Николаевич. – И сегодня же мы его проверим!

Терентьев хмыкнул, но комментировать заявление Дмитрия Николаевича не стал.

— В отношении двух других задачек результат также положительный, – деловито продолжил он свой отчёт. – Начну со стрелка. Тут мне тоже неоценимо помог господин Острый.

— Он его узнал? – нетерпеливо перебил Руднев.

— Нет, узнать не узнал. Дослушайте! Как я уже говорил, писака этот – охотник до всяких скандалов и сенсаций. Он не мог пройти мимо стрельбы на Екатерининском канале, в результате которой был ранен человек и в которой, по свидетельству очевидцев, участвовал десяток филёров. Опуская избыточные подробности, которые мне щедро поведал словоохотливый Каллистрат Афиногенович, его расследование – он проводил его в рюмочной на углу Вознесенского проспекта – позволило ему выяснить личность стрелка. Им по твердому убеждению господина Острого является вовсе не студент, как все решили из-за шинели, а музыкант. Бывший скрипач из Мариинки. Меланхоличный молодой человек, время от времени уходящий в беспросветный запой, через что и лишившийся службы в театре. Вроде как он был завсегдатаем в той самой рюмочной, где разнюхивал репортёр. И якобы горькую скрипач пил из-за неразделённой любви к некой балерине, ныне оставившей сцену из-за какого-то там несчастного случая.

— Ещё один поклонник Грачевской?

— Похоже, что так.

— А что с альбиносом?

Прежде, чем Терентьев успел ответить, входная дверь редакции грохнула, словно её открыли с ноги, и в прихожей раздалось фальшивое, но громкое и жизнерадостное пение. Спустя полминуты на пороге кабинета появился довольный и пьяный Каллистрат Афиногенович.

— Го-осподи! – протянул, глядя на него Терентьев. – Это ж когда ты, Каллистрат, так надраться успел?! Я тебе денег дал, чтобы ты не только пил, но и закусывал!

— Не нуди, Анат-толий Вит-тальевич-ч, – благодушно отозвался редактор, запинаясь на глухих согласных. – С-совес-ст-ти в т-тебе нет-т! Я т-тебе п-помог, а т-ты нудиш-шь. Вот-т-с-с, милос-ст-тивый гос-сударь, извольт-тес-с видет-ть! – это уже было обращено к Рудневу. – Ч-черная неблагодарнос-ст-ть! Вот-т т-ты, Анат-толий Вит-тальевич, рас-сказал с-своему другу, как-к я т-тебе п-помог?

— Рассказал-рассказал! – отозвался Терентьев. – Как раз заканчивал.

— П-про с-ск-крип-пач-ча или п-про беломордов-ва? – внезапно посерьезнев, уточнил господин Острый. – Не-е-е, я не т-ак-к п-прос-ст-то с-сп-праш-шиваю. Я вс-сп-помнил! П-про беломордов-ва…