Книга Аничкина иколе, страница 98 – Евгения Якушина

— Можно, я сперва сам расскажу? – перебил пьяного репортёра Анатолий Витальевич. – Ты ж лыка не вяжешь! Тебя слушать невозможно!

— Изволь! – Каллистрат Афиногенович сделал пьяный размашистый жест и плюхнулся на стопку папок, которая, вопреки законам физики, сохранила устойчивость и не опрокинулась вместе с пошатывающимся редактором.

— Ваш альбинос, Дмитрий Николаевич, телохранитель и наперсник светлейшего князя Бориса Кирилловича Юрьевского, племянника вдовствующей императрицы Марии Федоровны, – поведал Анатолий Витальевич. – И он вовсе не серб, а поляк. По всей видимости, говорит он с польским акцентом, который и не распознала ваша свидетельница.

— О! – господин Острый назидательно поднял палец. – Важ-жная пт-птица! П-при п-племяннич-чк-ке в-вдов-в-ст-с-ст-т-в-вст-ств… – совсем заплетаясь языком, попытался выговорить Каллистрат Афиногенович. – П-подож-жи…

Он поднялся и нетвердой походкой вышел из кабинета. В соседней комнате послышались возня и пьяное бормотание. Наконец редактор вернулся, держа в одной руке залапанный графин с мутноватой водой, а в другой – старую газету, которую сунул Рудневу в руки.

— П-подож-жи… – повторил он и прямо из горлышка выпил половину содержимого графина, а остальное вылил себе на голову.

— Во-о-о, – сказал он гораздо более внятно и кивнул на газету. – Гляньте тудась, с-сударь… Прос-стит-те, запамятовал ваш-ше имя… Тама на ф-фото беломордый с его свсет-тлост-тс-ст-стью… Ст-страшён, а?

Руднев внимательно всмотрелся в фотографию. На ней на фоне Павловского дворца был запечатлён статный и невероятно красивый мужчина лет тридцати пяти в полковничьей форме с аксельбантами, державший под уздцы белоснежного скакуна. Его лицо, повёрнутое к фотографу вполоборота, имело выражение самодовольное и своенравное. Это был светлейший князь Юрьевский. На втором плане, чуть в стороне, глядя прямо в объектив, стоял его наперсник, и впрямь похожий на привидение: неестественно белое лицо без бровей и губ оттеняли лишь абсолютно темные круглые очки.

— А в князе вершков восемь будет? – спросил Дмитрий Николаевич, показывая фотографию Терентьеву.

— Акк-курат! – подтвердил господин Острый, хоть его-то и не спрашивали, а после принялся излагать, заговорщически понизив голос. – Я ч-чего те, Анат-толий Витальевич-ч забыл расс-сказать. Этот княжес-ский прих-хлебай однажды был зап-подозрен в воровс-стве. Предс-сталяешь? Якобы с-спер у самой вдовс-с-ст-ст-стс… Чёрт..! у Марии Ф-Федоровны, х-храни Бог… С-спёр драгоценнос-сти, к-котрые ей сам Алекс-сандр Миротворец дарил. Оно наш-шлос-сь вс-сё потом, но рас-с-следование было. Я проток-кол видал.

— Ох, Каллистрат, последние мозги ты пропил, – проворчал Терентьев. – Ну, какое такое расследование?

— Т-тебе виднее, к-какие они бывают, – пьяно повёл плечами редактор. – Знаю т-только, чт-то дело замяли по рас-споряжению с-самой вдовс-с-ст-стс-стс… Ну, ты понял.

Анатолий Витальевич только рукой махнул. Руднев же смотрел на пьяного репортёра с неожиданной серьезностью.

— А что там было в протоколе, помните? – спросил он.

— Говорю же, драгоценнос-сти…

— Какие именно?

Каллистрат Афиногенович наморщил лоб.

— Разные… – развел он руками, а потом встрепенулся. – О! Веер был. Так-кой… Веер…

Дмитрий Николаевич поискал на столе лист чистой бумаге и, не найдя, достал свою записную книжку и карандаш. Он быстро нарисовал что-то и показал господину Острому.